The story of the prisoner Maslova’s life was a very common one. Maslova’s mother was the unmarried daughter of a village woman, employed on a dairy farm, which belonged to two maiden ladies who were landowners. This unmarried woman had a baby every year, and, as often happens among the village people, each one of these undesired babies, after it had been carefully baptised, was neglected by its mother, whom it hindered at her work, and left to starve. Five children had died in this way. They had all been baptised and then not sufficiently fed, and just left to die. The sixth baby, whose father was a gipsy tramp, would have shared the same fate, had it not so happened that one of the maiden ladies came into the farmyard to scold the dairymaids for sending up cream that smelt of the cow. The young woman was lying in the cowshed with a fine, healthy, new-born baby. The old maiden lady scolded the maids again for allowing the woman (who had just been confined) to lie in the cowshed, and was about to go away, but seeing the baby her heart was touched, and she offered to stand godmother to the little girl, and pity for her little god-daughter induced her to give milk and a little money to the mother, so that she should feed the baby; and the little girl lived. The old ladies spoke of her as “the saved one.” When the child was three years old, her mother fell ill and died, and the maiden ladies took the child from her old grandmother, to whom she was nothing but a burden. The little black-eyed maiden grew to be extremely pretty, and so full of spirits that the ladies found her very entertaining.
История арестантки Масловой была очень обыкновенная история. Маслова была дочь незамужней дворовой женщины, жившей при своей матери-скотнице в деревне у двух сестер-барышень помещиц. Незамужняя женщина эта рожала каждый год, и, как это обыкновенно делается по деревням, ребенка крестили, и потом мать не кормила нежеланно появившегося, ненужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода. Так умерло пять детей. Всех их крестили, потом не кормили, и они умирали. Шестой ребенок, прижитый от проезжего цыгана, была девочка, и участь ее была бы та же, но случилось так, что одна из двух старых барышень зашла в скотную, чтобы сделать выговор скотницам за сливки, пахнувшие коровой. В скотной лежала родильница с прекрасным здоровым младенцем. Старая барышня сделала выговор и за сливки и за то, что пустили родившую женщину в скотную, и хотела уже уходить, как, увидав ребеночка, умилилась над ним и вызвалась быть его крестной матерью. Она и окрестила девочку, а потом, жалея свою крестницу, давала молока и денег матери, и девочка осталась жива. Старые барышни так и называли ее «спасенной». Ребенку было три года, когда мать ее заболела и умерла. Бабка-скотница тяготилась внучкой, и тогда старые барышни взяли девочку к себе. Черноглазая девочка вышла необыкновенно живая и миленькая, и старые барышни утешались ею.
The younger of the ladies, Sophia Ivanovna, who had stood godmother to the girl, had the kinder heart of the two sisters; Maria Ivanovna, the elder, was rather hard. Sophia Ivanovna dressed the little girl in nice clothes, and taught her to read and write, meaning to educate her like a lady. Maria Ivanovna thought the child should be brought up to work, and trained her to be a good servant. She was exacting; she punished, and, when in a bad temper, even struck the little girl. Growing up under these two different influences, the girl turned out half servant, half young lady. They called her Katusha, which sounds less refined than Katinka, but is not quite so common as Katka. She used to sew, tidy up the rooms, polish the metal cases of the icons and do other light work, and sometimes she sat and read to the ladies.
Старых барышень было две: меньшая, подобрее — Софья Ивановна, она-то и крестила девочку, и старшая, построже — Марья Ивановна. Софья Ивановна наряжала, учила девочку читать и хотела сделать из нее воспитанницу. Марья Ивановна говорила, что из девочки надо сделать работницу, хорошую горничную, и потому была требовательна, наказывала и даже бивала девочку, когда бывала не в духе. Так между двух влияний из девочки, когда она выросла, вышла полугорничная, полувоспитанница. Ее и звали так средним именем — не Катька и не Катенька, а Катюша. Она шила, убирала комнаты, чистила мелом образа, жарила, молола, подавала кофе, делала мелкие постирушечки и иногда сидела с барышнями и читала им.
Though she had more than one offer, she would not marry. She felt that life as the wife of any of the working men who were courting her would be too hard; spoilt as she was by a life of case.
За нее сватались, но она ни за кого не хотела итти, чувствуя, что жизнь ее с теми трудовыми людьми, которые сватались за нее, будет трудна ей, избалованной сладостью господской жизни.
She lived in this manner till she was sixteen, when the nephew of the old ladies, a rich young prince, and a university student, came to stay with his aunts, and Katusha, not daring to acknowledge it even to herself, fell in love with him. Then two years later this same nephew stayed four days with his aunts before proceeding to join his regiment, and the night before he left he betrayed Katusha, and, after giving her a 100-rouble note, went away. Five months later she knew for certain that she was to be a mother. After that everything seemed repugnant to her, her only thought being how to escape from the shame that awaited her. She began not only to serve the ladies in a half-hearted and negligent way, but once, without knowing how it happened, was very rude to them, and gave them notice, a thing she repented of later, and the ladies let her go, noticing something wrong and very dissatisfied with her. Then she got a housemaid’s place in a police-officer’s house, but stayed there only three months, for the police officer, a man of fifty, began to torment her, and once, when he was in a specially enterprising mood, she fired up, called him “a fool and old devil,” and gave him such a knock in the chest that he fell. She was turned out for her rudeness. It was useless to look for another situation, for the time of her confinement was drawing near, so she went to the house of a village midwife, who also sold wine. The confinement was easy; but the midwife, who had a case of fever in the village, infected Katusha, and her baby boy had to be sent to the foundlings’ hospital, where, according to the words of the old woman who took him there, he at once died. When Katusha went to the midwife she had 127 roubles in all, 27 which she had earned and 100 given her by her betrayer. When she left she had but six roubles; she did not know how to keep money, but spent it on herself, and gave to all who asked. The midwife took 40 roubles for two months’ board and attendance, 25 went to get the baby into the foundlings’ hospital, and 40 the midwife borrowed to buy a cow with. Twenty roubles went just for clothes and dainties. Having nothing left to live on, Katusha had to look out for a place again, and found one in the house of a forester. The forester was a married man, but he, too, began to annoy her from the first day. He disgusted her, and she tried to avoid him. But he, more experienced and cunning, besides being her master, who could send her wherever he liked, managed to accomplish his object. His wife found it out, and, catching Katusha and her husband in a room all by themselves, began beating her. Katusha defended herself, and they had a fight, and Katusha got turned out of the house without being paid her wages. Then Katusha went to live with her aunt in town. The aunt’s husband, a bookbinder, had once been comfortably off, but had lost all his customers, and had taken to drink, and spent all he could lay hands on at the public-house. The aunt kept a little laundry, and managed to support herself, her children, and her wretched husband. She offered Katusha the place of an assistant laundress; but seeing what a life of misery and hardship her aunt’s assistants led, Katusha hesitated, and applied to a registry office for a place. One was found for her with a lady who lived with her two sons, pupils at a public day school. A week after Katusha had entered the house the elder, a big fellow with moustaches, threw up his studies and made love to her, continually following her about. His mother laid all the blame on Katusha, and gave her notice. It so happened that, after many fruitless attempts to find a situation, Katusha again went to the registry office, and there met a woman with bracelets on her bare, plump arms and rings on most of her fingers. Hearing that Katusha was badly in want of a place, the woman gave her her address, and invited her to come to her house. Katusha went. The woman received her very kindly, set cake and sweet wine before her, then wrote a note and gave it to a servant to take to somebody. In the evening a tall man, with long, grey hair and a white beard, entered the room, and sat down at once near Katusha, smiling and gazing at her with glistening eyes. He began joking with her. The hostess called him away into the next room, and Katusha heard her say, “A fresh one from the country,” Then the hostess called Katusha aside and told her that the man was an author, and that he had a great deal of money, and that if he liked her he would not grudge her anything. He did like her, and gave her 25 roubles, promising to see her often. The 25 roubles soon went; some she paid to her aunt for board and lodging; the rest was spent on a hat, ribbons, and such like. A few days later the author sent for her, and she went. He gave her another 25 roubles, and offered her a separate lodging.
Так жила она до 16-ти лет. Когда же ей минуло 16 лет, к ее барышням приехал их племянник - студент, богатый князь, и Катюша, не смея ни ему ни даже себе признаться в этом, влюбилась в него. Потом через два года этот самый племянник заехал по дороге на войну к тетушкам, пробыл у них четыре дня и накануне своего отъезда соблазнил Катюшу и, сунув ей в последний день сторублевую бумажку, уехал. Через пять месяцев после его отъезда она узнала наверное, что она беременна. С тех пор ей всё стало постыло, и она только думала о том, как бы ей избавиться от того стыда, который ожидал ее, и она стала не только неохотно и дурно служить барышням, но, сама не знала, как это случилось, — вдруг ее прорвало. Она наговорила барышням грубостей, в которых сама потом раскаивалась, и попросила расчета. И барышни, очень недовольные ею, отпустили ее. От них она поступила горничной к становому, но могла прожить там только три месяца, потому что становой, пятидесятилетний старик, стал приставать к ней, и один раз, когда он стал особенно предприимчив, она вскипела, назвала его дураком и старым чортом и так толкнула в грудь, что он упал. Ее прогнали за грубость. Поступать на место было не к чему, скоро надо было родить, и она поселилась у деревенской вдовы-повитухи, торговавшей вином. Роды были легкие. Но повитуха, принимавшая на деревне у больной женщины, заразила Катюшу родильной горячкой, и ребенка, мальчика, отправили в воспитательный дом, где ребенок, как рассказывала возившая его старуха, тотчас же по приезде умер. Всех денег у Катюши, когда она поселилась у повитухи, было 127 рублей: 27 — зажитых и 100 рублей, которые дал ей ее соблазнитель. Когда же она вышла от нее, у нее осталось всего 6 рублей. Она не умела беречь деньги и на себя тратила и давала всем, кто просил. Повитуха взяла у нее за прожитье — за корм и зa чай — за два месяца 40 рублей, 25 рублей пошли за отправку ребенка, 40 рублей повитуха выпросила себе взаймы на корову, рублей 20 разошлись так — на платья, на гостинцы, так что, когда Катюша выздоровела, денег у нее не было, и надо было искать места. Место нашлось у лесничего. Лесничий был женатый человек, но, точно так же как и становой, с первого же дня начал приставать к Катюше. Он был противен Катюше, и она старалась избегать его. Но он был опытнее и хитрее ее, главное, был хозяин, который мог посылать ее куда хотел, и, выждав минуту, овладел ею. Жена узнала и, застав раз мужа одного в комнате с Катюшей, бросилась бить ее. Катюша не далась, и произошла драка, вследствие которой ее выгнали из дома, не заплатив зажитое. Тогда Катюша поехала в город и остановилась там у тетки. Муж тетки был переплетчик и прежде жил хорошо, а теперь растерял всех давальщиков и пьянствовал, пропивая все, что ему попадало под руку. Тетка же держала маленькое прачечное заведение и этим кормилась с детьми и поддерживала пропащего мужа. Тетка предложила Масловой поступить к ней в прачки. Но глядя на ту тяжелую жизнь, которую вели женщины-прачки, жившие у тетки, Маслова медлила и отыскивала в конторах место в прислуги. И место нашлось у барыни, жившей с двумя сыновьями-гимназистами. Через неделю после ее поступления старший, усатый 6-го класса гимназист бросил учиться и не давал покою Масловой, приставая к ней. Мать обвинила во всем Маслову и разочла ее. Нового места не выходило, но случилось так, что, придя в контору, поставляющую прислуг, Маслова встретила там барыню в перстнях и браслетах на пухлых голых руках. Барыня эта, узнав про положение Масловой, ищущей места, дала ей свой адрес и пригласила к себе. Маслова пошла к ней. Барыня ласково приняла ее, угостила пирожками и сладким вином и послала куда-то свою горничную с запиской. Вечером в комнату вошел высокий человек с длинными седеющими волосами и седой бородой; старик этот тотчас же подсел к Масловой и стал, блестя глазами и улыбаясь, рассматривать ее и шутить с нею. Хозяйка вызвала его в другую комнату, и Маслова слышала, как хозяйка говорила: свеженькая, деревенская. Потом хозяйка вызвала Маслову и сказала, что это писатель, у которого денег очень много и который ничего не пожалеет, если она ему понравится. Она понравилась, и писатель дал ей 25 рублей, обещая часто видаться с нею. Деньги вышли очень скоро на уплату зажитого у тетки и на новое платье, шляпку и ленты. Через несколько дней писатель прислал за нею в другой раз. Она пошла. Он дал ей еще 25 рублей и предложил переехать в отдельную квартиру.
Next door to the lodging rented for her by the author there lived a jolly young shopman, with whom Katusha soon fell in love. She told the author, and moved to a little lodging of her own. The shopman, who promised to marry her, went to Nijni on business without mentioning it to her, having evidently thrown her up, and Katusha remained alone. She meant to continue living in the lodging by herself, but was informed by the police that in this case she would have to get a license. She returned to her aunt. Seeing her fine dress, her hat, and mantle, her aunt no longer offered her laundry work. As she understood things, her niece had risen above that sort of thing. The question as to whether she was to become a laundress or not did not occur to Katusha, either. She looked with pity at the thin, hard-worked laundresses, some already in consumption, who stood washing or ironing with their thin arms in the fearfully hot front room, which was always full of soapy steam and draughts from the windows, and thought with horror that she might have shared the same fate.
Живя на квартире, нанятой писателем, Маслова полюбила веселого приказчика, жившего на том же дворе. Она сама объявила об этом писателю, и она перешла на отдельную маленькую квартиру. Приказчик же, обещавший жениться, уехал, ничего не сказав ей и, очевидно, бросив ее, в Нижний, и Маслова осталась одна. Она хотела было жить одна на квартире, но ей не позволили. И околоточный сказал ей, что она может жить так, только получив желтый билет и подчинившись осмотру. Тогда она пошла опять к тетке. Тетка, видя на ней модное платье, накидку и шляпу, с уважением приняла ее и уже не смела предлагать ей поступить в прачки, считая, что она теперь стала на высшую ступень жизни. И для Масловой теперь уже и не было вопроса о том, поступить или не поступить в прачки. Она с соболезнованием смотрела теперь на ту каторжную жизнь, которую вели в первых комнатах бледные, с худыми руками прачки, из которых некоторые уже были чахоточные, стирая и гладя в тридцатиградусном мыльном пару с открытыми летом и зимой окнами, и ужасалась мысли о том, что и она могла поступить в эту каторгу. И вот в это-то время, особенно бедственное для Масловой, так как не попадался ни один покровитель, Маслову разыскала сыщица, поставляющая девушек для дома терпимости.
Katusha had begun to smoke some time before, and since the young shopman had thrown her up she was getting more and more into the habit of drinking. It was not so much the flavour of wine that tempted her as the fact that it gave her a chance of forgetting the misery she suffered, making her feel more unrestrained and more confident of her own worth, which she was not when quite sober; without wine she felt sad and ashamed. Just at this time a woman came along who offered to place her in one of the largest establishments in the city, explaining all the advantages and benefits of the situation. Katusha had the choice before her of either going into service or accepting this offer--and she chose the latter. Besides, it seemed to her as though, in this way, she could revenge herself on her betrayer and the shopman and all those who had injured her. One of the things that tempted her, and was the cause of her decision, was the woman telling her she might order her own dresses--velvet, silk, satin, low-necked ball dresses, anything she liked. A mental picture of herself in a bright yellow silk trimmed with black velvet with low neck and short sleeves conquered her, and she gave up her passport. On the same evening the procuress took an isvostchik and drove her to the notorious house kept by Carolina Albertovna Kitaeva. From that day a life of chronic sin against human and divine laws commenced for Katusha Maslova, a life which is led by hundreds of thousands of women, and which is not merely tolerated but sanctioned by the Government, anxious for the welfare of its subjects; a life which for nine women out of ten ends in painful disease, premature decrepitude, and death. Katusha Maslova lived this life for seven years. During these years she twice changed houses, and had once been to the hospital. In the seventh year of this life, when she was twenty-six years old, happened that for which she was put in prison and for which she was now being taken to be tried, after more than three months of confinement with thieves and murderers in the stifling air of a prison.
Маслова курила уже давно, но в последнее время связи своей с приказчиком и после того, как он бросил ее, она всё больше и больше приучалась пить. Вино привлекало ее не только потому, что оно казалось ей вкусным, но оно привлекало ее больше всего потому, что давало ей возможность забывать всё то тяжелое, что она пережила, и давало ей развязность и уверенность в своем достоинстве, которых она не имела без вина. Без вина ей всегда было уныло и стыдно. Сыщица сделала угощение для тетки и, напоив Маслову, предложила ей поступить в хорошее, лучшее в городе заведение, выставляя перед ней все выгоды и преимущества этого положения. Масловой предстоял выбор: или унизительное положение прислуги, в котором наверное будут преследования со стороны мужчин и тайные временные прелюбодеяния, или обеспеченное, спокойное, узаконенное положение и явное, допущенное законом и хорошо оплачиваемое постоянное прелюбодеяние, и она избрала последнее. Кроме того, она этим думала отплатить и своему соблазнителю, и приказчику, и всем людям, которые ей сделали зло. При том же соблазняло ее и было одной из причин окончательного решения то, что сыщица сказала ей, что платья она может заказывать себе какие только пожелает, — бархатные, фаи, шелковые, бальные с открытыми плечами и руками. И когда Маслова представила себе себя в ярко-желтом шелковом платье с черной бархатной отделкой — декольте, она не могла устоять и отдала паспорт. В тот же вечер сыщица взяла извозчика и свезла ее в знаменитый дом Китаевой. И с тех пор началась для Масловой та жизнь хронического преступления заповедей божеских и человеческих, которая ведется сотнями и сотнями тысяч женщин не только с разрешения, но под покровительством правительственной власти, озабоченной благом своих граждан, и кончается для девяти женщин из десяти мучительными болезнями, преждевременной дряхлостью и смертью. Утром и днем тяжелый сон после оргии ночи. В третьем, четвертом часу усталое вставанье с грязной постели, зельтерская вода с перепоя, кофе, ленивое шлянье по комнатам в пенюарах, кофтах, халатах, смотренье из-за занавесок в окна, вялые перебранки друг с другом; потом обмывание, обмазывание, душение тела, волос, примериванье платьев, споры из-за них с хозяйкой, рассматриванье себя в зеркало, подкрашивание лица, бровей, сладкая, жирная пища; потом одеванье в яркое шелковое обнажающее тело платье; потом выход в разукрашенную ярко-освещенную залу, приезд гостей, музыка, танцы, конфеты, вино, куренье и прелюбодеяния с молодыми, средними, полудетьми и разрушающимися стариками, холостыми, женатыми, купцами, приказчиками, армянами, евреями, татарами, богатыми, бедными, здоровыми, больными, пьяными, трезвыми, грубыми, нежными, военными, штатскими, студентами, гимназистами — всех возможных сословий, возрастов и характеров. И крики и шутки, и драки и музыка, и табак и вино, и вино и табак, и музыка с вечера и до рассвета. И только утром освобождение и тяжелый сон. И так каждый день, всю неделю. В конце же недели поездка в государственное учреждение — участок, где находящиеся на государственной службе чиновники, доктора — мужчины, иногда серьезно и строго, а иногда с игривой веселостью, уничтожая данный от природы для ограждения от преступления не только людям, но и животным стыд, осматривали этих женщин и выдавали им патент на продолжение тех же преступлений, которые они совершали с своими сообщниками в продолжение недели. И опять такая же неделя. И так каждый день, и летом и зимой, и в будни и в праздники. Так прожила Маслова семь лет. За это время она переменила два дома и один раз была в больнице. На седьмом году ее пребывания в доме терпимости и на восьмом году после первого падения, когда ей было 26 лет, с ней случилось то, за что ее посадили в острог и теперь вели на суд, после шести месяцев пребывания в тюрьме с убийцами и воровками.