Maslova got the money, which she had also hidden in a roll, and passed the coupon to Korableva. Korableva accepted it, though she could not read, trusting to Khoroshavka, who knew everything, and who said that the slip of paper was worth 2 roubles 50 copecks, then climbed up to the ventilator, where she had hidden a small flask of vodka. Seeing this, the women whose places were further off went away. Meanwhile Maslova shook the dust out of her cloak and kerchief, got up on the bedstead, and began eating a roll.
Маслова достала из калача же деньги и подала Кораблевой купон. Кораблева взяла купон, посмотрела и, хотя не знала грамоте, поверила всё знавшей Хорошавке, что бумажка эта стоит 2 рубля 50 копеек, и полезла к отдушнику за спрятанной там склянкой с вином. Увидав это, женщины — не-соседки по нарам — отошли к своим местам. Маслова между тем вытряхнула пыль из косынки и халата, влезла на нары и стала есть калач.
“I kept your tea for you,” said Theodosia, getting down from the shelf a mug and a tin teapot wrapped in a rag, “but I’m afraid it is quite cold.” The liquid was quite cold and tasted more of tin than of tea, yet Maslova filled the mug and began drinking it with her roll. “Finashka, here you are,” she said, breaking off a bit of the roll and giving it to the boy, who stood looking at her mouth.
— Я тебе чай берегла, да остыл, небось, — сказала ей Федосья, доставая с полки обернутый онучей жестяной чайник и кружку. Напиток был совсем холоден и отзывался больше жестью, чем чаем, но Маслова налила кружку и стала запивать калач. — Финашка, на, — крикнула она и, оторвав кусок калача, дала смотревшему ей в рот мальчику.
Meanwhile Korableva handed the flask of vodka and a mug to Maslova, who offered some to her and to Khoroshavka. These prisoners were considered the aristocracy of the cell because they had some money, and shared what they possessed with the others.
Кораблиха между тем подала склянку с вином и кружку. Маслова предложила Кораблевой и Хорошавке. Эти три арестантки составляли аристократию камеры, потому что имели деньги и делились тем, что имели.
In a few moments Maslova brightened up and related merrily what had happened at the court, and what had struck her most, i.e., how all the men had followed her wherever she went. In the court they all looked at her, she said, and kept coming into the prisoners’ room while she was there.
Через несколько минут Маслова оживилась и бойко рассказывала про суд, передразнивая прокурора, и то, что особенно поразило ее в суде. В суде все смотрели на нее с очевидным удовольствием, рассказывала она, и то и дело нарочно для этого заходили в арестантскую.
“One of the soldiers even says, ‘It’s all to look at you that they come.’ One would come in, ‘Where is such a paper?’ or something, but I see it is not the paper he wants; he just devours me with his eyes,” she said, shaking her head. “Regular artists.”
— Конвойный, и то говорит: «это всё тебя смотреть ходят». Придет какой-нибудь: где тут бумага какая или еще что, а я вижу, что ему не бумага нужна, а меня так глазами и ест, — говорила она, улыбаясь и как бы в недоумении покачивая головой. — Тоже — артисты.
“Yes, that’s so,” said the watchman’s wife, and ran on in her musical strain, “they’re like flies after sugar.” “And here, too,” Maslova interrupted her, “the same thing. They can do without anything else. But the likes of them will go without bread sooner than miss that! Hardly had they brought me back when in comes a gang from the railway. They pestered me so, I did not know how to rid myself of them. Thanks to the assistant, he turned them off. One bothered so, I hardly got away.”
— Да уж это как есть, — подхватила сторожиха, и тотчас полилась ее певучая речь. — Это как мухи на сахар. На что другое их нет, а на это их взять. Хлебом не корми ихнего брата... — А то и здесь, — перебила ее Маслова. — Тоже и здесь попала я. Только меня привели, а тут партия с вокзала. Так тàк одолели, что не знала, как отделаться. Спасибо, помощник отогнал. Один пристал так, что насилу отбилась.
“What’s he like?” asked Khoroshevka.
— А какой из себя? — спросила Хорошавка.
“Dark, with moustaches.”
— Черноватый, с усами.
“It must be him.”
— Должно, он.
“Why, Schegloff; him as has just gone by.”
— Да Щеглов. Вот, что сейчас прошел.
“What’s he, this Schegloff?”
— Какой такой Щеглов?
“What, she don’t know Schegloff? Why, he ran twice from Siberia. Now they’ve got him, but he’ll run away. The warders themselves are afraid of him,” said Khoroshavka, who managed to exchange notes with the male prisoners and knew all that went on in the prison. “He’ll run away, that’s flat.”
— Про Щеглова не знает! Щеглов два раза с каторги бегал. Теперь поймали, да он уйдет. Его и надзиратели боятся, — говорила Хорошавка, передававшая записки арестантам и знавшая всё, что делается в тюрьме. — Беспременно уйдет.
“If he does go away you and I’ll have to stay,” said Korableva, turning to Maslova, “but you’d better tell us now what the advocate says about petitioning. Now’s the time to hand it in.”
— А уйдет, нас с собой не возьмет, — сказала Кораблева. — А ты лучше вот что скажи, — обратилась она к Масловой, — что тебе аблакат сказал об прошении, ведь теперь подавать надо?
Maslova answered that she knew nothing about it.
Маслова сказала, что она ничего не знает.
At that moment the red-haired woman came up to the “aristocracy” with both freckled hands in her thick hair, scratching her head with her nails.
В это время рыжая женщина, запустив обе покрытые веснушками руки в свои спутанные густые рыжие волосы и скребя ногтями голову, подошла к пившим вино аристократкам.
“I’ll tell you all about it, Katerina,” she began. “First and foremost, you’ll have to write down you’re dissatisfied with the sentence, then give notice to the Procureur.”
— Я тебе, Катерина, всё скажу, — начала она. — Перво-наперво, должна ты записать: недовольна судом, а после того к прокурору заявить.
“What do you want here?” said Korableva angrily; “smell the vodka, do you? Your chatter’s not wanted. We know what to do without your advice.”
— Да тебе чего? — сердитым басом обратилась к ней Кораблева. — Вино почуяла, — нечего зубы заговаривать. Без тебя знают, что делать, тобой не нуждаются.
“No one’s speaking to you; what do you stick your nose in for?”
— Не с тобой говорят, что встреваешь.
“It’s vodka you want; that’s why you come wriggling yourself in here.”
— Вина захотелось? Подъезжаешь.
“Well, offer her some,” said Maslova, always ready to share anything she possessed with anybody.
— Да ну, поднеси ей, — сказала Маслова, всегда раздававшая всем всё, что у нее было.
“I’ll offer her something.”
— Я ей такую поднесу...
“Come on then,” said the red-haired one, advancing towards Korableva. “Ah! think I’m afraid of such as you?”
— Ну, ну-ка! — надвигаясь на Кораблеву, заговорила рыжая. — Не боюсь я тебя.
“Convict fright!”
— Острожная шкура!
“That’s her as says it.”
— От такой слышу.
“Slut!”
— Разварная требуха!
“I? A slut? Convict! Murderess!” screamed the red-haired one.
— Я требуха? Каторжная, душегубка! — закричала рыжая.
“Go away, I tell you,” said Korableva gloomily, but the red-haired one came nearer and Korableva struck her in the chest. The red-haired woman seemed only to have waited for this, and with a sudden movement caught hold of Korableva’s hair with one hand and with the other struck her in the face. Korableva seized this hand, and Maslova and Khoroshavka caught the red-haired woman by her arms, trying to pull her away, but she let go the old woman’s hair with her hand only to twist it round her fist. Korableva, with her head bent to one side, was dealing out blows with one arm and trying to catch the red-haired woman’s hand with her teeth, while the rest of the women crowded round, screaming and trying to separate the fighters; even the consumptive one came up and stood coughing and watching the fight. The children cried and huddled together. The noise brought the woman warder and a jailer. The fighting women were separated; and Korableva, taking out the bits of torn hair from her head, and the red-haired one, holding her torn chemise together over her yellow breast, began loudly to complain.
— Уйди, говорю, — мрачно проговорила Кораблева. Но рыжая только ближе надвигалась, и Кораблева толкнула ее в открытую жирную грудь. Рыжая как будто только этого и ждала и неожиданно быстрым движеньем вцепилась одной рукой в волосы Кораблевой, а другой хотела ударить ее в лицо, но Кораблева ухватила эту руку. Маслова и Хорошавка схватили за руки рыжую, стараясь оторвать ее, но рука рыжей, вцепившаяся в косу, не разжималась. Она на мгновенье отпустила волосы, но только для того, чтобы замотать их вокруг кулака. Кораблева же с скривленной головой колотила одной рукой по телу рыжей и ловила зубами ее руку. Женщины столпились около дерущихся, разнимали и кричали. Даже чахоточная подошла к ним и, кашляя, смотрела на сцепившихся женщин. Дети прижались друг к другу и плакали. На шум вошла надзирательница с надзирателем. Дерущихся розняли, и Кораблева, распустив седую косу и выбирая из нее выдранные куски волос, а рыжая, придерживая на желтой груди всю разодранную рубаху, — обе кричали, объясняя и жалуясь.
“I know, it’s all the vodka. Wait a bit; I’ll tell the inspector tomorrow. He’ll give it you. Can’t I smell it? Mind, get it all out of the way, or it will be the worse for you,” said the warder. “We’ve no time to settle your disputes. Get to your places and be quiet.”
— Ведь я знаю, всё это — вино; вот я завтра скажу смотрителю, он вас проберет. Я слышу — пахнет, — говорила надзирательница. — Смотрите, уберите всё, а то плохо будет, — разбирать вас некогда. По местам и молчать.
But quiet was not soon re-established. For a long time the women went on disputing and explaining to one another whose fault it all was. At last the warder and the jailer left the cell, the women grew quieter and began going to bed, and the old woman went to the icon and commenced praying.
Но молчание долго еще не установилось. Долго еще женщины бранились, рассказывали друг другу, как началось и кто виноват. Наконец надзиратель и надзирательница ушли, и женщины стали затихать и укладываться. Старушка стала перед иконой и начала молиться.
“The two jailbirds have met,” the red-haired woman suddenly called out in a hoarse voice from the other end of the shelf beds, accompanying every word with frightfully vile abuse.
— Собрались две каторжные, — вдруг хриплым голосом заговорила рыжая с другого конца нар, сопровождая каждое слово до странности изощренными ругательствами.
“Mind you don’t get it again,” Korableva replied, also adding words of abuse, and both were quiet again.
— Мотри, как бы тебе еще не влетело, — тотчас ответила Кораблева, присоединив такие же ругательства. И обе затихли.
“Had I not been stopped I’d have pulled your damned eyes out,” again began the red-haired one, and an answer of the same kind followed from Korableva. Then again a short interval and more abuse. But the intervals became longer and longer, as when a thunder-cloud is passing, and at last all was quiet.
— Только бы не помешали мне, я бы тебе бельма-то повыдрала... — опять заговорила рыжая, и опять не заставил себя ждать такой же ответ Кораблихи. Опять промежуток молчания подольше, и опять ругательства. Промежутки становились всё длиннее и длиннее, и наконец всё совсем затихло.
All were in bed, some began to snore; and only the old woman, who always prayed a long time, went on bowing before the icon and the deacon’s daughter, who had got up after the warder left, was pacing up and down the room again. Maslova kept thinking that she was now a convict condemned to hard labour, and had twice been reminded of this--once by Botchkova and once by the red-haired woman--and she could not reconcile herself to the thought. Korableva, who lay next to her, turned over in her bed.
Все лежали, некоторые захрапели, только старушка, всегда долго молившаяся, всё еще клала поклоны перед иконой, а дочь дьячка, как только надзирательница ушла, встала и опять начала ходить взад и вперед по камере. Не спала Маслова и всё думала о том, что она каторжная, — и уж ее два раза назвали так: назвала Бочкова и назвала рыжая, — и не могла привыкнуть к этой мысли. Кораблева, лежавшая к ней спиной, повернулась.
“There now,” said Maslova in a low voice; “who would have thought it? See what others do and get nothing for it.”
— Вот не думала, не гадала, — тихо сказала Маслова. — Другие что делают — и ничего, а я ни за что страдать должна.
“Never mind, girl. People manage to live in Siberia. As for you, you’ll not be lost there either,” Korableva said, trying to comfort her.
— Не тужи, девка. И в Сибири люди живут. А ты и там не пропадешь, — утешала ее Кораблева.
“I know I’ll not be lost; still it is hard. It’s not such a fate I want--I, who am used to a comfortable life.”
— Знаю, что не пропаду, да всё-таки обидно. Не такую бы мне судьбу надо, как я привыкла к хорошей жизни.
“Ah, one can’t go against God,” said Korableva, with a sigh. “One can’t, my dear.”
— Против Бога не пойдешь, — со вздохом проговорила Кораблева, — проти Него не пойдешь.
“I know, granny. Still, it’s hard.”
— Знаю, тетенька, а всё трудно.
They were silent for a while.
Они помолчали.
“Do you hear that baggage?” whispered Korableva, drawing Maslova’s attention to a strange sound proceeding from the other end of the room.
— Слышишь? распустеха-то, — проговорила Кораблева, обращая внимание Масловой на странные звуки, слышавшиеся с другой стороны нар.
This sound was the smothered sobbing of the red-haired woman. The red-haired woman was crying because she had been abused and had not got any of the vodka she wanted so badly; also because she remembered how all her life she had been abused, mocked at, offended, beaten. Remembering this, she pitied herself, and, thinking no one heard her, began crying as children cry, sniffing with her nose and swallowing the salt tears.
Звуки эти были сдержанные рыдания рыжей женщины. Рыжая плакала о том, что ее сейчас обругали, прибили и не дали ей вина, которого ей так хотелось. Плакала она и о том, что она во всей жизни своей ничего не видала, кроме ругательств, насмешек, оскорблений и побоев. Хотела она утешиться, вспомнив свою первую любовь к фабричному, Федьке Молодёнкову, но, вспомнив эту любовь, она вспомнила и то, как кончилась эта любовь. Кончилась эта любовь тем, что этот Молодёнков в пьяном виде, для шутки, мазнул ее купоросом по самому чувствительному месту и потом хохотал с товарищами, глядя на то, как она корчилась от боли. Она вспомнила это, и ей стало жалко себя, и, думая, что никто не слышит ее, она заплакала и плакала, как дети, стеная и сопя носом и глотая соленые слезы.
“I’m sorry for her,” said Maslova.
— Жалко ее, — сказала Маслова.
“Of course one is sorry,” said Korableva, “but she shouldn’t come bothering.”
— Известно, жалко, а не лезь.