The next morning Nekhludoff awoke, conscious that something had happened to him, and even before he had remembered what it was he knew it to be something important and good. “Katusha--the trial!” Yes, he must stop lying and tell the whole truth. By a strange coincidence on that very morning he received the long-expected letter from Mary Vasilievna, the wife of the Marechal de Noblesse, the very letter he particularly needed. She gave him full freedom, and wished him happiness in his intended marriage.
Первое чувство, испытанное Нехлюдовым на другой день, когда он проснулся, было сознание того, что с ним что-то случилось, и прежде даже чем он вспомнил, что случилось, он знал уже, что случилось что-то важное и хорошее. «Катюша, суд». Да, и надо перестать лгать и сказать всю правду. И, как удивительное совпадение, в это самое утро пришло наконец то давно ожидаемое письмо от Марьи Васильевны, жены предводителя, то самое письмо, которое ему теперь было особенно нужно. Она давала ему полную свободу, желала счастья в предполагаемой им женитьбе.
“Marriage!” he repeated with irony. “How far I am from all that at present.”
— Женитьба! — проговорил он иронически. — Как я теперь далек от этого!
And he remembered the plans he had formed the day before, to tell the husband everything, to make a clean breast of it, and express his readiness to give him any kind of satisfaction. But this morning this did not seem so easy as the day before. And, then, also, why make a man unhappy by telling him what he does not know? Yes, if he came and asked, he would tell him all, but to go purposely and tell--no! that was unnecessary.
И он вспомнил свое вчерашнее намерение всё сказать ее мужу, покаяться перед ним и выразить готовность на всякое удовлетворение. Но нынче утром это показалось ему не так легко, как вчера. «И потом зачем делать несчастным человека, если он не знает? Если он спросит, да, я скажу ему. Но нарочно итти говорить ему? Нет, это ненужно».
And telling the whole truth to Missy seemed just as difficult this morning. Again, he could not begin to speak without offence. As in many worldly affairs, something had to remain unexpressed. Only one thing he decided on, i.e., not to visit there, and to tell the truth if asked.
Так же трудно показалось нынче утром сказать всю правду Мисси. Опять нельзя было начинать говорить, — это было бы оскорбительно. Неизбежно должно было оставаться, как и во многих житейских отношениях, нечто подразумеваемое. Одно он решил нынче утром: он не будет ездить к ним и скажет правду, если спросят его.
But in connection with Katusha, nothing was to remain unspoken. “I shall go to the prison and shall tell her every thing, and ask her to forgive me. And if need be--yes, if need be, I shall marry her,” he thought.
Но зато в отношениях с Катюшей не должно было оставаться ничего недоговоренного. «Поеду в тюрьму, скажу ей, буду просить ее простить меня. И если нужно, да, если нужно, женюсь на ней», думал он.
This idea, that he was ready to sacrifice all on moral grounds, and marry her, again made him feel very tender towards himself. Concerning money matters he resolved this morning to arrange them in accord with his conviction, that the holding of landed property was unlawful. Even if he should not be strong enough to give up everything, he would still do what he could, not deceiving himself or others.
Эта мысль о том, чтобы ради нравственного удовлетворения пожертвовать всем и жениться на ней, нынче утром особенно умиляла его.
It was long since he had met the coming day with so much energy. When Agraphena Petrovna came in, he told her, with more firmness than he thought himself capable of, that he no longer needed this lodging nor her services. There had been a tacit understanding that he was keeping up so large and expensive an establishment because he was thinking of getting married. The giving up of the house had, therefore, a special meaning. Agraphena Petrovna looked at him in surprise.
Давно он не встречал дня с такой энергией. Вошедшей к нему Аграфене Петровне он тотчас же с решительностью, которой он сам не ожидал от себя, объявил, что не нуждается более в этой квартире и в ее услугах. Молчаливым соглашением было установлено, что он держит эту большую и дорогую квартиру для того, чтобы в ней жениться. Сдача квартиры, стало быть, имела особенное значение. Аграфена Петровна удивленно посмотрела на него.
“I thank you very much, Agraphena Petrovna, for all your care for me, but I no longer require so large a house nor so many servants. If you wish to help me, be so good as to settle about the things, put them away as it used to be done during mamma’s life, and when Natasha comes she will see to everything.” Natasha was Nekhludoff’s sister.
— Очень благодарю вас, Аграфена Петровна, за все заботы обо мне, но мне теперь не нужна такая большая квартира и вся прислуга. Если же вы хотите помочь мне, то будьте так добры распорядиться вещами, убрать их покамест, как это делалось при мама. А Наташа приедет, она распорядится. (Наташа была сестра Нехлюдова.)
Agraphena Petrovna shook her head. “See about the things? Why, they’ll be required again,” she said.
Аграфена Петровна покачала головой. — Как же распорядиться? Ведь понадобятся же, — сказала она.
“No, they won’t, Agraphena Petrovna; I assure you they won’t be required,” said Nekhludoff, in answer to what the shaking of her head had expressed. “Please tell Corney also that I shall pay him two months’ wages, but shall have no further need of him.”
— Нет, не понадобятся, Аграфена Петровна, наверное не понадобятся, — сказал Нехлюдов, отвечая на то, что выражало ее покачиванье головой, — Скажите, пожалуйста, и Корнею, что жалованье я ему отдам вперед за два месяца, но что мне не нужно его.
“It is a pity, Dmitri Ivanovitch, that you should think of doing this,” she said. “Well, supposing you go abroad, still you’ll require a place of residence again.”
— Напрасно, Дмитрий Иванович, вы так делаете, — выговорила она. — Ну, за границу поедете, всё-таки понадобится помещение.
“You are mistaken in your thoughts, Agraphena Petrovna; I am not going abroad. If I go on a journey, it will be to quite a different place.” He suddenly blushed very red. “Yes, I must tell her,” he thought; “no hiding; everybody must be told.”
— Вы не то думаете, Аграфена Петровна. Я за границу не поеду; если поеду, то совсем в другое место. Он вдруг багрово покраснел. «Да, надо сказать ей, — подумал он, — нечего умалчивать, а надо всё всем сказать».
“A very strange and important thing happened to me yesterday. Do you remember my Aunt Mary Ivanovna’s Katusha?”
— Со мной случилось очень странное и важное дело вчера. Вы помните Катюшу у тетушки Марьи Ивановны?
“Oh, yes. Why, I taught her how to sew.”
— Как же, я ее шить учила.
“Well, this Katusha was tried in the Court and I was on the jury.”
— Ну, так вот вчера в суде эту Катюшу судили, и я был присяжным.
“Oh, Lord! What a pity!” cried Agraphena Petrovna. “What was she being tried for?”
— Ах, Боже мой, какая жалость! — сказала Аграфена Петровна. — В чем же она судилась?
“Murder; and it is I have done it all.”
— В убийстве, — и всё это сделал я.
“Well, now this is very strange; how could you do it all?”
— Как же это вы могли сделать? Это очень странно вы говорите, — сказала Аграфена Петровна, и в старых глазах ее зажглись игривые огоньки.
“Yes, I am the cause of it all; and it is this that has altered all my plans.”
Она знала историю с Катюшей. — Да, я всему причиной. И вот это изменило все мои планы.
“What difference can it make to you?”
— Какая же от этого может для вас быть перемена? — сдерживая улыбку, сказала Аграфена Петровна.
“This difference: that I, being the cause of her getting on to that path, must do all I can to help her.”
— А та, что если я причиной того, что она пошла по этому пути, то я же и должен сделать, что могу, чтобы помочь ей.
“That is just according to your own good pleasure; you are not particularly in fault there. It happens to every one, and if one’s reasonable, it all gets smoothed over and forgotten,” she said, seriously and severely. “Why should you place it to your account? There’s no need. I had already heard before that she had strayed from the right path. Well, whose fault is it?” “Mine! that’s why I want to put it right.”
— Это ваша добрая воля, только вины вашей тут особенной нет. Со всеми бывает, и если с рассудком, то всё это заглаживается и забывается, и живут, — сказала Аграфена Петровна строго и серьезно, — и вам это на свой счет брать не к чему. Я и прежде слышала, что она сбилась с пути, так кто же этому виноват? — Я виноват. А потому и хочу исправить.
“It is hard to put right.”
— Ну, уж это трудно исправить.
“That is my business. But if you are thinking about yourself, then I will tell you that, as mamma expressed the wish--”
— Это мое дело. А если вы про себя думаете, то тò, что мама желала...
“I am not thinking about myself. I have been so bountifully treated by the dear defunct, that I desire nothing. Lisenka” (her married niece) “has been inviting me, and I shall go to her when I am not wanted any longer. Only it is a pity you should take this so to heart; it happens to everybody.”
— Я про себя не думаю. Я покойницей так облагодетельствована, что ничего не желаю. Меня Лизанька зовет (это была ее замужняя племянница), я к ней и поеду, когда не нужна буду. Только вы напрасно принимаете это к сердцу, — со всеми это бывает.
“Well, I do not think so. And I still beg that you will help me let this lodging and put away the things. And please do not be angry with me. I am very, very grateful to you for all you have done.”
— Ну, я не так думаю. И всё-таки прошу вас, помогите мне сдать квартиру и вещи убрать. И не сердитесь на меня. Я вам очень, очень благодарен за всё.
And, strangely, from the moment Nekhludoff realised that it was he who was so bad and disgusting to himself, others were no longer disgusting to him; on the contrary, he felt a kindly respect for Agraphena Petrovna, and for Corney. He would have liked to go and confess to Corney also, but Corney’s manner was so insinuatingly deferential that he had not the resolution to do it.
Удивительное дело: с тех пор как Нехлюдов понял, что дурен и противен он сам себе, с тех пор другие перестали быть противными ему; напротив, он чувствовал и к Аграфене Петровне и к Корнею ласковое и уважительное чувство. Ему хотелось покаяться и перед Корнеем, но вид Корнея был так внушительно-почтителен, что он не решился этого сделать.
On the way to the Law Courts, passing along the same streets with the same isvostchik as the day before, he was surprised what a different being he felt himself to be. The marriage with Missy, which only yesterday seemed so probable, appeared quite impossible now. The day before he felt it was for him to choose, and had no doubts that she would be happy to marry him; to-day he felt himself unworthy not only of marrying, but even of being intimate with her. “If she only knew what I am, nothing would induce her to receive me. And only yesterday I was finding fault with her because she flirted with N---. Anyhow, even if she consented to marry me, could I be, I won’t say happy, but at peace, knowing that the other was here in prison, and would to-day or to-morrow he taken to Siberia with a gang of other prisoners, while I accepted congratulations and made calls with my young wife; or while I count the votes at the meetings, for and against the motion brought forward by the rural inspection, etc., together with the Marechal de Noblesse, whom I abominably deceive, and afterwards make appointments with his wife (how abominable!) or while I continue to work at my picture, which will certainly never get finished? Besides, I have no business to waste time on such things. I can do nothing of the kind now,” he continued to himself, rejoicing at the change he felt within himself. “The first thing now is to see the advocate and find out his decision, and then . . . then go and see her and tell her everything.”
Дорогой в суд, проезжая по тем же улицам, на том же извозчике, Нехлюдов удивлялся сам на себя, до какой степени он нынче чувствовал себя совсем другим человеком. Женитьба на Мисси, казавшаяся еще вчера столь близкой, представлялась ему теперь совершенно невозможной. Вчера он понимал свое положение так, что не было и сомнения, что она будет счастлива пойти за него; нынче он чувствовал себя недостойным не только жениться, но быть близким с нею. «Если бы она только знала, кто я, то ни за что не принимала бы меня. А я еще в упрек ставил ей ее кокетство с тем господином. Да нет, если бы даже она и пошла теперь за меня, разве я мог бы быть не то что счастлив, но спокоен, зная, что та тут в тюрьме и завтра, послезавтра пойдет с этапом на каторгу. Та, погубленная мной женщина, пойдет на каторгу, а я буду здесь принимать поздравления и делать визиты с молодой женой. Или буду с предводителем, которого я постыдно обманывал с его женой, на собрании считать голоса за и против проводимого постановления земской инспекции школ и т. п., а потом буду назначать свидания его жене (какая мерзость!); или буду продолжать картину, которая, очевидно, никогда не будет кончена, потому что мне и не следует заниматься этими пустяками и не могу ничего этого делать теперь», говорил он себе и не переставая радовался той внутренней перемене, которую чувствовал. «Прежде всего, — думал он, — теперь увидать адвоката и узнать его решение, а потом... потом увидать ее в тюрьме, вчерашнюю арестантку, и сказать ей всё».
And when he pictured to himself how he would see her, and tell her all, confess his sin to her, and tell her that he would do all in his power to atone for his sin, he was touched at his own goodness, and the tears came to his eyes.
И когда он представлял себе только, как он увидит ее, как он скажет ей всё, как покается в своей вине перед ней, как объявит ей, что он сделает всё, что может, женится на ней, чтобы загладить свою вину, — так особенное восторженное чувство охватывало его, и слезы выступали ему на глаза.