On coming into the Law Courts Nekhludoff met the usher of yesterday, who to-day seemed to him much to be pitied, in the corridor, and asked him where those prisoners who had been sentenced were kept, and to whom one had to apply for permission to visit them. The usher told him that the condemned prisoners were kept in different places, and that, until they received their sentence in its final form, the permission to visit them depended on the president. “I’ll come and call you myself, and take you to the president after the session. The president is not even here at present. After the session! And now please come in; we are going to commence.”
Приехав в суд, Нехлюдов в коридоре еще встретил вчерашнего судебного пристава и расспросил его, где содержатся приговоренные уже по суду арестанты, и от кого зависит разрешение свидания с ними. Судебный пристав объяснил, что содержатся арестанты в разных местах, и что до объявления решения в окончательной форме разрешение свиданий зависит от прокурора. — Я вам скажу и провожу вас сам после заседания. Прокурора теперь и нет еще. А после заседания. А теперь пожалуйте в суд. Сейчас начинается.
Nekhludoff thanked the usher for his kindness, and went into the jurymen’s room. As he was approaching the room, the other jurymen were just leaving it to go into the court. The merchant had again partaken of a little refreshment, and was as merry as the day before, and greeted Nekhludoff like an old friend. And to-day Peter Gerasimovitch did not arouse any unpleasant feelings in Nekhludoff by his familiarity and his loud laughter. Nekhludoff would have liked to tell all the jurymen about his relations to yesterday’s prisoner. “By rights,” he thought, “I ought to have got up yesterday during the trial and disclosed my guilt.” He entered the court with the other jurymen, and witnessed the same procedure as the day before. “The judges are coming,” was again proclaimed, and again three men, with embroidered collars, ascended the platform, and there was the same settling of the jury on the high-backed chairs, the same gendarmes, the same portraits, the same priest, and Nekhludoff felt that, though he knew what he ought to do, he could not interrupt all this solemnity. The preparations for the trials were just the same as the day before, excepting that the swearing in of the jury and the president’s address to them were omitted.
Нехлюдов поблагодарил показавшегося ему нынче особенно жалким пристава за его любезность и пошел в комнату присяжных. В то время как он подходил к этой комнате, присяжные уж выходили из нее, чтобы итти в залу заседания. Купец был так же весел и так же закусил и выпил, как и вчера, и, как старого друга, встретил Нехлюдова. И Петр Герасимович не вызывал нынче в Нехлюдове никакого неприятного чувства своей фамильярностью и хохотом. Нехлюдову хотелось и всем присяжным сказать про свое отношение к вчерашней подсудимой. «По-настоящему, — думал он, — вчера во время суда надо было встать и публично объявить свою вину». Но когда он вместе с присяжными вошел в залу заседания, и началась вчерашняя процедура: опять «суд идет», опять трое на возвышении в воротниках, опять молчание, усаживание присяжных на стульях с высокими спинками, жандармы, портрет, священник, — он почувствовал, что хотя и нужно было сделать это, он и вчера не мог бы разорвать эту торжественность. Приготовления к суду были те же, что и вчера (за исключением приведения к присяге присяжных и речи к ним председателя).
The case before the Court this day was one of burglary. The prisoner, guarded by two gendarmes with naked swords, was a thin, narrow-chested lad of 20, with a bloodless, sallow face, dressed in a grey cloak. He sat alone in the prisoner’s dock. This boy was accused of having, together with a companion, broken the lock of a shed and stolen several old mats valued at 3 roubles [the rouble is worth a little over two shillings, and contains 100 copecks] and 67 copecks. According to the indictment, a policeman had stopped this boy as he was passing with his companion, who was carrying the mats on his shoulder. The boy and his companion confessed at once, and were both imprisoned. The boy’s companion, a locksmith, died in prison, and so the boy was being tried alone. The old mats were lying on the table as the objects of material evidence. The business was conducted just in the same manner as the day before, with the whole armoury of evidence, proofs, witnesses, swearing in, questions, experts, and cross-examinations. In answer to every question put to him by the president, the prosecutor, or the advocate, the policeman (one of the witnesses) in variably ejected the words: “just so,” or “Can’t tell.” Yet, in spite of his being stupefied, and rendered a mere machine by military discipline, his reluctance to speak about the arrest of this prisoner was evident. Another witness, an old house proprietor, and owner of the mats, evidently a rich old man, when asked whether the mats were his, reluctantly identified them as such. When the public prosecutor asked him what he meant to do with these mats, what use they were to him, he got angry, and answered: “The devil take those mats; I don’t want them at all. Had I known there would be all this bother about them I should not have gone looking for them, but would rather have added a ten-rouble note or two to them, only not to be dragged here and pestered with questions. I have spent a lot on isvostchiks. Besides, I am not well. I have been suffering from rheumatism for the last seven years.” It was thus the witness spoke. The accused himself confessed everything, and looking round stupidly, like an animal that is caught, related how it had all happened. Still the public prosecutor, drawing up his shoulders as he had done the day before, asked subtle questions calculated to catch a cunning criminal.
Дело сегодня было о краже со взломом. Подсудимый, оберегаемый двумя жандармами с оголенными саблями, был худой, узкоплечий двадцатилетний мальчик в сером халате и с серым бескровным лицом. Он сидел один на скамье подсудимых и исподлобья оглядывал входивших. Мальчик этот обвинялся в том, что вместе с товарищем сломал замок в сарае и похитил оттуда старые половики, на сумму 3 рубля 67 копеек. Из обвинительного акта видно было, что городовой остановил мальчика в то время, как он шел с товарищем, который нес на плече половики. Мальчик и товарищ его тотчас же повинились, и оба были посажены в острог. Товарищ мальчика, слесарь, умер в тюрьме, и вот мальчик судился один. Старые половики лежали на столе вещественных доказательств. Дело велось точно так же, как и вчерашнее, со всем арсеналом доказательств, улик, свидетелей, присяги их, допросов, экспертов и перекрестных вопросов. Свидетель-городовой на вопросы председателя, обвинителя, защитника безжизненно отрубал: «так точно-с», «не могу знать» и опять «так точно»..., но, несмотря на его солдатское одурение и машинообразность, видно было, что он жалел мальчика и неохотно рассказывал о своей поимке. Другой свидетель, пострадавший старичок, домовладелец и собственник половиков, очевидно желчный человек, когда его спрашивали, признает ли он свои половики, очень неохотно признал их своими; когда же товарищ прокурора стал допрашивать его о том, какое употребление он намерен был сделать из половиков, очень ли они ему были нужны, он рассердился и отвечал: — И пропади они пропадом, эти самые половики, они мне и вовсе не нужны. Кабы я знал, что столько из-за них докуки будет, так не то что искать, а приплатил бы к ним красненькую, да и две бы отдал, только бы не таскали на допросы. Я на извозчиках рублей 5 проездил. А я же нездоров. У меня и грыжа и ревматизмы. Так говорили свидетели, сам же обвиняемый во всем винился и, как пойманный зверок, бессмысленно оглядываясь по сторонам, прерывающимся голосом рассказывал всё, как было. Дело было ясно, но товарищ прокурора, так же, как и вчера, поднимая плечи, делал тонкие вопросы, долженствовавшие уловить хитрого преступника.
In his speech he proved that the theft had been committed from a dwelling-place, and a lock had been broken; and that the boy, therefore, deserved a heavy punishment. The advocate appointed by the Court proved that the theft was not committed from a dwelling-place, and that, though the crime was a serious one, the prisoner was not so very dangerous to society as the prosecutor stated. The president assumed the role of absolute neutrality in the same way as he had done on the previous day, and impressed on the jury facts which they all knew and could not help knowing. Then came an interval, just as the day before, and they smoked; and again the usher called out “The judges are coming,” and in the same way the two gendarmes sat trying to keep awake and threatening the prisoner with their naked weapons.
В своей речи он доказывал, что кража совершена в жилом помещении и со взломом, а потому мальчика надо подвергнуть самому тяжелому наказанию. Назначенный же от суда защитник доказывал, что кража совершена не в жилом помещении, и что потому, хотя преступление и нельзя отрицать, но всё-таки преступник еще не так опасен для общества, как это утверждал товарищ прокурора. Председатель, так же как и вчера, изображал из себя беспристрастие и справедливость и подробно разъяснял и внушал присяжным то, что они знали и не могли не знать. Так же, как вчера, делались перерывы, так же курили; так же судебный пристав вскрикивал: «суд идет», и так же, стараясь не заснуть, сидели два жандарма с обнаженным оружием, угрожая преступнику.
The proceedings showed that this boy was apprenticed by his father at a tobacco factory, where he remained five years. This year he had been discharged by the owner after a strike, and, having lost his place, he wandered about the town without any work, drinking all he possessed. In a traktir [cheap restaurant] he met another like himself, who had lost his place before the prisoner had, a locksmith by trade and a drunkard. One night, those two, both drunk, broke the lock of a shed and took the first thing they happened to lay hands on. They confessed all and were put in prison, where the locksmith died while awaiting the trial. The boy was now being tried as a dangerous creature, from whom society must be protected.
Из дела видно было, что этот мальчик был отдан отцом мальчишкой на табачную фабрику, где он прожил 5 лет. В нынешнем году он был рассчитан хозяином после происшедшей неприятности хозяина с рабочими и, оставшись без места, ходил без дела по городу, пропивая с себя последнее. В трактире он сошелся с таким же, как он, еще прежде лишившимся места и сильно пившим слесарем, и они вдвоем ночью, пьяные, сломали замок и взяли оттуда первое, что попалось. Их поймали. Они во всем сознались. Их посадили в тюрьму, где слесарь, дожидаясь суда, умер. Мальчика же вот теперь судили, как опасное существо, от которого надо оградить общество.
“Just as dangerous a creature as yesterday’s culprit,” thought Nekhludoff, listening to all that was going on before him. “They are dangerous, and we who judge them? I, a rake, an adulterer, a deceiver. We are not dangerous. But, even supposing that this boy is the most dangerous of all that are here in the court, what should be done from a common-sense point of view when he has been caught? It is clear that he is not an exceptional evil-doer, but a most ordinary boy; every one sees it--and that he has become what he is simply because he got into circumstances that create such characters, and, therefore, to prevent such a boy from going wrong the circumstances that create these unfortunate beings must be done away with.
«Такое же опасное существо, как вчерашняя преступница, — думал Нехлюдов, слушая всё, что происходило перед ним. — Они опасные, а мы не опасные?.. Я — распутник, блудник, обманщик, и все мы, все те, которые, зная меня таким, каков я есмь, не только не презирали, но уважали меня? Но если бы даже и был этот мальчик самый опасный для общества человек из всех людей, находящихся в этой зале, то что же, по здравому смыслу, надо сделать, когда он попался? Ведь очевидно, что мальчик этот не какой-то особенный злодей, а самый обыкновенный — это видят все — человек, и что стал он тем, что есть, только потому, что находился в таких условиях, которые порождают таких людей. И потому, кажется, ясно, что, для того чтобы не было таких мальчиков, нужно постараться уничтожить те условия, при которых образуются такие несчастные существа.
“But what do we do? We seize one such lad who happens to get caught, knowing well that there are thousands like him whom we have not caught, and send him to prison, where idleness, or most unwholesome, useless labour is forced on him, in company of others weakened and ensnared by the lives they have led. And then we send him, at the public expense, from the Moscow to the Irkoutsk Government, in company with the most depraved of men.
Что же мы делаем? Мы хватаем такого одного случайно попавшегося нам мальчика, зная очень хорошо, что тысячи таких остаются не пойманными, и сажаем его в тюрьму, в условия совершенной праздности или самого нездорового и бессмысленного труда, в сообщество таких же, как и он, ослабевших и запутавшихся в жизни людей, а потом ссылаем его на казенный счет в сообщество самых развращенных людей из Московской губернии в Иркутскую.
“But we do nothing to destroy the conditions in which people like these are produced; on the contrary, we support the establishments where they are formed. These establishments are well known: factories, mills, workshops, public-houses, gin-shops, brothels. And we do not destroy these places, but, looking at them as necessary, we support and regulate them. We educate in this way not one, but millions of people, and then catch one of them and imagine that we have done something, that we have guarded ourselves, and nothing more can be expected of us. Have we not sent him from the Moscow to the Irkoutsk Government?” Thus thought Nekhludoff with unusual clearness and vividness, sitting in his high-backed chair next to the colonel, and listening to the different intonations of the advocates’, prosecutor’s, and president’s voices, and looking at their self-confident gestures. “And how much and what hard effort this pretence requires,” continued Nekhludoff in his mind, glancing round the enormous room, the portraits, lamps, armchairs, uniforms, the thick walls and large windows; and picturing to himself the tremendous size of the building, and the still more ponderous dimensions of the whole of this organisation, with its army of officials, scribes, watchmen, messengers, not only in this place, but all over Russia, who receive wages for carrying on this comedy which no one needs. “Supposing we spent one-hundredth of these efforts helping these castaways, whom we now only regard as hands and bodies, required by us for our own peace and comfort. Had some one chanced to take pity on him and given some help at the time when poverty made them send him to town, it might have been sufficient,” Nekhludoff thought, looking at the boy’s piteous face. “Or even later, when, after 12 hours’ work at the factory, he was going to the public-house, led away by his companions, had some one then come and said, ‘Don’t go, Vania; it is not right,’ he would not have gone, nor got into bad ways, and would not have done any wrong.
Для того же, чтобы уничтожить те условия, в которых зарождаются такие люди, не только ничего не делаем, но только поощряем те заведения, в которых они производятся. Заведения эти известны: это фабрики, заводы, мастерские, трактиры, кабаки, дома терпимости. И мы не только не уничтожаем таких заведений, но, считая их необходимыми, поощряем, регулируем их. Воспитаем так не одного, а миллионы людей, и потом поймаем одного и воображаем себе, что мы что-то сделали, оградили себя, и что больше уже и требовать от нас нечего, мы его препроводили из Московской в Иркутскую губернию, — с необыкновенной живостью и ясностью думал Нехлюдов, сидя на своем стуле рядом с полковником и слушая различные интонации голосов защитника, прокурора и председателя и глядя на их самоуверенные жесты. — И ведь сколько и каких напряженных усилий стоит это притворство, — продолжал думать Нехлюдов, оглядывая эту огромную залу, эти портреты, лампы, кресла, мундиры, эти толстые стены, окна, вспоминая всю громадность этого здания и еще бòльшую громадность самого учреждения, всю армию чиновников, писцов, сторожей, курьеров, не только здесь, но во всей России, получающих жалованье за эту никому ненужную комедию. — Что если бы хоть одну сотую этих усилий мы направляли на то, чтобы помогать тем заброшенным существам, на которых мы смотрим теперь только как на руки и тела, необходимые для нашего спокойствия и удобства. А ведь стоило только найтись человеку, — думал Нехлюдов, глядя на болезненное, запуганное лицо мальчика, — который пожалел бы его, когда его еще от нужды отдавали из деревни в город, и помочь этой нужде; или даже когда он уж был в городе и после 12 часов работы на фабрике шел с увлекшими его старшими товарищами в трактир, если бы тогда нашелся человек, который сказал бы: «не ходи, Ваня, нехорошо», — мальчик не пошел бы, не заболтался и ничего бы не сделал дурного.
“But no; no one who would have taken pity on him came across this apprentice in the years he lived like a poor little animal in the town, and with his hair cut close so as not to breed vermin, and ran errands for the workmen. No, all he heard and saw, from the older workmen and his companions, since he came to live in town, was that he who cheats, drinks, swears, who gives another a thrashing, who goes on the loose, is a fine fellow. Ill, his constitution undermined by unhealthy labour, drink, and debauchery--bewildered as in a dream, knocking aimlessly about town, he gets into some sort of a shed, and takes from there some old mats, which nobody needs--and here we, all of us educated people, rich or comfortably off, meet together, dressed in good clothes and fine uniforms, in a splendid apartment, to mock this unfortunate brother of ours whom we ourselves have ruined.
Но такого человека, который бы пожалел его, не нашлось ни одного во всё то время, когда он, как зверок, жил в городе свои года ученья и, обстриженный под гребенку, чтоб не разводить вшей, бегал мастерам за покупкой; напротив, всё, что он слышал от мастеров и товарищей с тех пор, как он живет в городе, было то, что молодец тот, кто обманет, кто выпьет, кто обругает, кто прибьет, развратничает. Когда же он, больной и испорченный от нездоровой работы, пьянства, разврата, одурелый и шальной, как во сне, шлялся без цели по городу и сдуру залез в какой-то сарай и вытащил оттуда никому ненужные половики, мы все достаточные, богатые, образованные люди, не то что позаботились о том, чтобы уничтожить те причины, которые довели этого мальчика до его теперешнего положения, а хотим поправить дело тем, что будем казнить этого мальчика.
“Terrible! It is difficult to say whether the cruelty or the absurdity is greater, but the one and the other seem to reach their climax.”
Ужасно! Не знаешь, чего тут больше — жестокости или нелепости. Но, кажется, и то и другое доведено до последней степени».
Nekhludoff thought all this, no longer listening to what was going on, and he was horror-struck by that which was being revealed to him. He could not understand why he had not been able to see all this before, and why others were unable to see it.
Нехлюдов думал всё это, уже не слушая того, что происходило перед ним. И сам ужасался на то, что ему открывалось. Он удивлялся, как мог он не видеть этого прежде, как могли другие не видеть этого.