During an interval Nekhludoff got up and went out into the corridor, with the intention of not returning to the court. Let them do what they liked with him, he could take no more part in this awful and horrid tomfoolery.
Как только сделан был первый перерыв, Нехлюдов встал и вышел в коридор с намерением уже больше не возвращаться в суд. Пускай с ним делают, что хотят, но участвовать в этой ужасной и гадкой глупости он более не может.
Having inquired where the Procureur’s cabinet was he went straight to him. The attendant did not wish to let him in, saying that the Procureur was busy, but Nekhludoff paid no heed and went to the door, where he was met by an official. He asked to be announced to the Procureur, saying he was on the jury and had a very important communication to make. His title and good clothes were of assistance to him. The official announced him to the Procureur, and Nekhludoff was let in. The Procureur met him standing, evidently annoyed at the persistence with which Nekhludoff demanded admittance.
Узнав, где кабинет прокурора, Нехлюдов пошел к нему. Курьер не хотел допустить его, объявив, что прокурор теперь занят. Но Нехлюдов, не слушая его, прошел в дверь и обратился к встретившему его чиновнику, прося его доложить прокурору, что он присяжный, и что ему нужно видеть его по очень важному делу. Княжеский титул и хорошая одежда помогли Нехлюдову. Чиновник доложил прокурору, и Нехлюдова впустили. Прокурор принял его стоя, очевидно недовольный настоятельностью, с которой Нехлюдов требовал свиданья с ним.
“What is it you want?” the Procureur asked, severely.
— Что вам угодно? — строго спросил прокурор.
“I am on the jury; my name is Nekhludoff, and it is absolutely necessary for me to see the prisoner Maslova,” Nekhludoff said, quickly and resolutely, blushing, and feeling that he was taking a step which would have a decisive influence on his life.
— Я присяжный, фамилия моя Нехлюдов, и мне необходимо видеть подсудимую Маслову, — быстро и решительно проговорил Нехлюдов, краснея и чувствуя, что он совершает такой поступок, который будет иметь решительное влияние на его жизнь.
The Procureur was a short, dark man, with short, grizzly hair, quick, sparkling eyes, and a thick beard cut close on his projecting lower jaw.
Прокурор был невысокий смуглый человек с короткими седеющими волосами, блестящими быстрыми глазами и стриженой густой бородой на выдающейся нижней челюсти.
“Maslova? Yes, of course, I know. She was accused of poisoning,” the Procureur said, quietly. “But why do you want to see her?” And then, as if wishing to tone down his question, he added, “I cannot give you the permission without knowing why you require it.”
— Маслову? Как же, знаю. Обвинялась в отравлении, — сказал прокурор спокойно. — Для чего же вам нужно видеть ее? — И потом, как бы желая смягчить, прибавил: — Я не могу разрешить вам этого, не зная, для чего вам это нужно.
“I require it for a particularly important reason.”
— Мне нужно это по особенно важному для меня делу, — вспыхнув, заговорил Нехлюдов.
“Yes?” said the Procureur, and, lifting his eyes, looked attentively at Nekhludoff. “Has her case been heard or not?”
— Так-с, — сказал прокурор и, подняв глаза, внимательно оглядел Нехлюдова. — Дело ее слушалось или еще нет?
“She was tried yesterday, and unjustly sentenced; she is innocent.”
— Она вчера судилась и приговорена к четырем годам каторги совершенно неправильно. Она невинна.
“Yes? If she was sentenced only yesterday,” went on the Procureur, paying no attention to Nekhludoff’s statement concerning Maslova’s innocence, “she must still be in the preliminary detention prison until the sentence is delivered in its final form. Visiting is allowed there only on certain days; I should advise you to inquire there.” “But I must see her as soon as possible,” Nekhludoff said, his jaw trembling as he felt the decisive moment approaching.
— Так-с. Если она приговорена только вчера, — сказал прокурор, не обращая никакого внимания на заявление Нехлюдова о невинности Масловой, — то до объявления приговора в окончательной форме она должна всё-таки находиться в доме предварительного заключения. Свидания там разрешаются только в определенные дни. Туда вам и советую обратиться. — Но мне нужно видеть ее как можно скорее, — дрожа нижней челюстью, сказал Нехлюдов, чувствуя приближение решительной минуты.
“Why must you?” said the Procureur, lifting his brows with some agitation.
— Для чего же вам это нужно? — поднимая с некоторым беспокойством брови, спросил прокурор.
“Because I betrayed her and brought her to the condition which exposed her to this accusation.” “All the same, I cannot see what it has to do with visiting her.”
— Для того, что она невинна и приговорена к каторге. Виновник же всего я, — говорил Нехлюдов дрожащим голосом, чувствуя вместе с тем, что он говорит то, чего не нужно бы говорить. — Каким же это образом? — спросил прокурор. — Потому что я обманул ее и привел в то положение в котором она теперь. Если бы она не была тем, до чего я ее довел, она и не подверглась бы такому обвинению. — Всё-таки я не вижу, какую связь это имеет с свиданием.
“This: that whether I succeed or not in getting the sentence changed I want to follow her, and--marry her,” said Nekhludoff, touched to tears by his own conduct, and at the same time pleased to see the effect he produced on the Procureur.
— A то, что я хочу следовать за нею и... жениться на ней, — выговорил Нехлюдов. И как всегда, как только он заговорил об этом, слезы выступили ему на глаза.
“Really! Dear me!” said the Procureur. “This is certainly a very exceptional case. I believe you are a member of the Krasnoporsk rural administration?” he asked, as if he remembered having heard before of this Nekhludoff, who was now making so strange a declaration.
— Да? Вот как! — сказал прокурор. — Это действительно очень исключительный случай. Вы, кажется, гласный красноперского земства? — спросил прокурор, как бы вспоминая, что он слышал прежде про этого Нехлюдова, теперь заявлявшего такое странное решение.
“I beg your pardon, but I do not think that has anything to do with my request,” answered Nekhludoff, flushing angrily.
— Извините, я не думаю, чтобы это имело связь с моей просьбой, — вспыхнув, злобно ответил Нехлюдов.
“Certainly not,” said the Procureur, with a scarcely perceptible smile and not in the least abashed; “only your wish is so extraordinary and so out of the common.”
— Конечно, нет, — чуть заметно улыбаясь и нисколько не смущаясь, сказал прокурор, — но ваше желание так необыкновенно и так выходит из обычных форм...
“Well; but can I get the permission?”
— Что же, могу я получить разрешение?
“The permission? Yes, I will give you an order of admittance directly. Take a seat.”
— Разрешение? Да, я сейчас дам вам пропуск. Потрудитесь посидеть.
He went up to the table, sat down, and began to write. “Please sit down.”
Он подошел к столу, сел и стал писать. — Пожалуйста, присядьте.
Nekhludoff continued to stand.
Нехлюдов стоял.
Having written an order of admittance, and handed it to Nekhludoff, the Procureur looked curiously at him.
Написав пропуск, прокурор передал записку Нехлюдову, с любопытством глядя на него.
“I must also state that I can no longer take part in the sessions.”
— Я еще должен заявить, — сказал Нехлюдов, — что я не могу продолжать участвовать в сессии.
“Then you will have to lay valid reasons before the Court, as you, of course, know.”
— Нужно, как вы знаете, представить уважительные причины суду.
“My reasons are that I consider all judging not only useless, but immoral.”
— Причины те, что я считаю всякий суд не только бесполезным, но и безнравственным.
“Yes,” said the Procureur, with the same scarcely perceptible smile, as if to show that this kind of declaration was well known to him and belonged to the amusing sort. “Yes, but you will certainly understand that I as Procureur, can not agree with you on this point. Therefore, I should advise you to apply to the Court, which will consider your declaration, and find it valid or not valid, and in the latter case will impose a fine. Apply, then, to the Court.”
— Так-с, — сказал прокурор всё с той же чуть заметной улыбкой, как бы показывая этой улыбкой то, что такие заявления знакомы ему и принадлежат к известному ему забавному разряду. — Так-с, но вы, очевидно, понимаете, что я, как прокурор суда, не могу согласиться с вами. И потому советую вам заявить об этом на суде, и суд разрешит ваше заявление и признает его уважительным или неуважительным и в последнем случае наложит на вас взыскание. Обратитесь в суд.
“I have made my declaration, and shall apply nowhere else,” Nekhludoff said, angrily.
— Я заявил и более никуда не пойду, — сердито проговорил Нехлюдов.
“Well, then, good-afternoon,” said the Procureur, bowing his head, evidently anxious to be rid of this strange visitor.
— Мое почтение, — сказал прокурор, наклоняя голову, очевидно желая скорее избавиться от этого странного посетителя.
“Who was that you had here?” asked one of the members of the Court, as he entered, just after Nekhludoff left the room.
— Кто это у вас был? — спросил член суда, вслед за выходом Нехлюдова входя в кабинет прокурора.
“Nekhludoff, you know; the same that used to make all sorts of strange statements at the Krasnoporsk rural meetings. Just fancy! He is on the jury, and among the prisoners there is a woman or girl sentenced to penal servitude, whom he says he betrayed, and now he wants to marry her.”
— Нехлюдов, знаете, который еще в Красноперском уезде, в земстве, разные странные заявления делал. И представьте, он присяжный, и в числе подсудимых оказалась женщина или девушка, приговоренная в каторгу, которая, как он говорит, была им обманута, и он теперь хочет жениться на ней.
“You don’t mean to say so.”
— Да не может быть?
“That’s what he told me. And in such a strange state of excitement!”
— Так он мне сказал... и в каком-то странном возбуждении.
“There is something abnormal in the young men of to-day.”
— Что-то есть, какая-то ненормальность в нынешних молодых людях.
“Oh, but he is not so very young.”
— Да он уже не очень молодой.
“Yes. But how tiresome your famous Ivoshenka was. He carries the day by wearying one out. He talked and talked without end.”
— Ну, уж как надоел, батюшка, ваш прославленный Ивашенков. Он измором берет: говорит и говорит без конца.
“Oh, that kind of people should be simply stopped, or they will become real obstructionists.”
— Их надо просто останавливать, а то ведь настоящие обструкционисты...