From the Procureur Nekhludoff went straight to the preliminary detention prison. However, no Maslova was to be found there, and the inspector explained to Nekhludoff that she would probably be in the old temporary prison. Nekhludoff went there.
От прокурора Нехлюдов поехал прямо в дом предварительного заключения. Но оказалось, что никакой Масловой там не было, и смотритель объяснил Нехлюдову, что она должна быть в старой пересыльной тюрьме. Нехлюдов поехал туда.
Yes, Katerina Maslova was there. The distance between the two prisons was enormous, and Nekhludoff only reached the old prison towards evening. He was going up to the door of the large, gloomy building, but the sentinel stopped him and rang. A warder came in answer to the bell. Nekhludoff showed him his order of admittance, but the warder said he could not let him in without the inspector’s permission. Nekhludoff went to see the inspector. As he was going up the stairs he heard distant sounds of some complicated bravura, played on the piano. When a cross servant girl, with a bandaged eye, opened the door to him, those sounds seemed to escape from the room and to strike his car. It was a rhapsody of Liszt’s, that everybody was tired of, splendidly played but only to one point. When that point was reached the same thing was repeated. Nekhludoff asked the bandaged maid whether the inspector was in. She answered that he was not in.
Действительно, Екатерина Маслова находилась там. Прокурор забыл, что месяцев шесть тому назад жандармами, как видно, было возбуждено раздутое до последней степени политическое дело, и все места дома предварительного заключения были захвачены студентами, врачами, рабочими, курсистками и фельдшерицами. Расстояние от дома предварительного заключения до пересыльного замка было огромное, и приехал Нехлюдов в замок уже только к вечеру. Он хотел подойти к двери огромного мрачного здания, но часовой не пустил его, а только позвонил. На звонок вышел надзиратель. Нехлюдов показал свой пропуск, но надзиратель сказал, что без смотрителя он не может пустить. Нехлюдов направился к смотрителю. Еще поднимаясь по лестнице, Нехлюдов слышал из-за дверей звуки какой-то сложной бравурной пьесы, разыгрываемой на фортепьяно. Когда же ему отворила дверь сердитая горничная с завязанным глазом, звуки эти как бы вырвались из комнаты и поразили его слух. Это была надоевшая рапсодия Листа, игранная прекрасно, но только до одного места. Когда доходило до этого места, то повторялось опять то же самое. Нехлюдов спросил повязанную горничную, дома ли смотритель. Горничная сказала, что нет.
“Will he return soon?”
— Скоро ли будет?
The rhapsody again stopped and recommenced loudly and brilliantly again up to the same charmed point.
Рапсодия опять остановилась и опять с блеском и шумом повторилась до заколдованного места.
“I will go and ask,” and the servant went away.
— Я пойду спрошу. И горничная вышла. Рапсодия только что опять разбежалась, как вдруг, не доходя до заколдованного места, оборвалась, и послышался голос:
“Tell him he is not in and won’t be to-day; he is out visiting. What do they come bothering for?” came the sound of a woman’s voice from behind the door, and again the rhapsody rattled on and stopped, and the sound of a chair pushed back was heard. It was plain the irritated pianist meant to rebuke the tiresome visitor, who had come at an untimely hour. “Papa is not in,” a pale girl with crimped hair said, crossly, coming out into the ante-room, but, seeing a young man in a good coat, she softened. “Come in, please. . . . What is it you want?”
— Скажи ему, что нет и нынче не будет. Он в гостях, чего пристают, — послышался женский голос из-за двери, и опять послышалась рапсодия, но опять остановилась, и послышался звук отодвигаемого стула. Очевидно, рассерженная пьянистка сама хотела сделать выговор приходящему не в урочный час назойливому посетителю. — Папаши нет, — сердито сказала, выходя, с взбитыми волосами жалкого вида бледная девица с синяками под унылыми глазами. Увидав молодого человека в хорошем пальто, она смягчилась. — Войдите, пожалуй... Вам что же надо?
“I want to see a prisoner in this prison.”
— Мне в остроге видеть заключенную.
“A political one, I suppose?”
— Верно, политическую?
“No, not a political one. I have a permission from the Procureur.”
— Нет, не политическую. У меня разрешение от прокурора.
“Well, I don’t know, and papa is out; but come in, please,” she said, again, “or else speak to the assistant. He is in the office at present; apply there. What is your name?”
— Ну, я не знаю, папаши нет. Да зайдите, пожалуйста, — опять позвала она его из маленькой передней. — А то обратитесь к помощнику, он теперь в конторе, с ним поговорите. Ваша как фамилия?
“I thank you,” said Nekhludoff, without answering her question, and went out.
— Благодарю вас, — сказал Нехлюдов, не отвечая на вопрос, и вышел.
The door was not yet closed after him when the same lively tones recommenced. In the courtyard Nekhludoff met an officer with bristly moustaches, and asked for the assistant-inspector. It was the assistant himself. He looked at the order of admittance, but said that he could not decide to let him in with a pass for the preliminary prison. Besides, it was too late. “Please to come again to-morrow. To morrow, at 10, everybody is allowed to go in. Come then, and the inspector himself will be at home. Then you can have the interview either in the common room or, if the inspector allows it, in the office.”
Еще не успели за ним затворить дверь, как опять раздались всё те же бойкие, веселые звуки, так не шедшие ни к месту, в котором они производились, ни к лицу жалкой девушки, так упорно заучивавшей их. На дворе Нехлюдов встретил молодого офицера с торчащими нафабренными усами и спросил его о помощнике смотрителя. Это был сам помощник. Он взял пропуск, посмотрел его и сказал, что по пропуску в дом предварительного заключения он не решается пропустить сюда. Да уж и поздно.. — Пожалуйте завтра. Завтра в 10 часов свидание разрешается всем; вы приезжайте, и сам смотритель будет дома. Тогда свидание можете иметь в общей, а если смотритель разрешит, то и в конторе.
And so Nekhludoff did not succeed in getting an interview that day, and returned home. As he went along the streets, excited at the idea of meeting her, he no longer thought about the Law Courts, but recalled his conversations with the Procureur and the inspector’s assistant. The fact that he had been seeking an interview with her, and had told the Procureur, and had been in two prisons, so excited him that it was long before he could calm down. When he got home he at once fetched out his diary, that had long remained untouched, read a few sentences out of it, and then wrote as follows: “For two years I have not written anything in my diary, and thought I never should return to this childishness. Yet it is not childishness, but converse with my own self, with this real divine self which lives in every man. All this time that I slept there was no one for me to converse with. I was awakened by an extraordinary event on the 28th of April, in the Law Court, when I was on the jury. I saw her in the prisoners’ dock, the Katusha betrayed by me, in a prisoner’s cloak, condemned to penal servitude through a strange mistake, and my own fault. I have just been to the Procureur’s and to the prison, but I was not admitted. I have resolved to do all I can to see her, to confess to her, and to atone for my sin, even by a marriage. God help me. My soul is at peace and I am full of joy.”
Так и не добившись в этот день свидания, Нехлюдов отправился домой. Взволнованный мыслью увидать ее, Нехлюдов шел по улицам, вспоминая теперь не суд, а свои разговоры с прокурором и смотрителями. То, что он искал свидания с ней и сказал про свое намерение прокурору и был в двух тюрьмах, готовясь увидать ее, так взволновало его, что он долго не мог успокоиться. Приехав домой, он тотчас же достал свои давно нетронутые дневники, перечел некоторые места из них и записал следующее: «Два года не писал дневника и думал, что никогда уже не вернусь к этому ребячеству. А это было не ребячество, а беседа с собой, с тем истинным, божественным собой, которое живет в каждом человеке. Всё время этот я спал, и мне не с кем было беседовать. Пробудило его необыкновенное событие 28-го апреля, в суде, где я был присяжным. Я на скамье подсудимых увидал ее, обманутую мною Катюшу, в арестантском халате. По странному недоразумению и по моей ошибке ее приговорили к каторге. Я сейчас был у прокурора и в тюрьме. Меня не пустили к ней, но я решил всё сделать, чтобы увидать ее, покаяться перед ней и загладить свою вину хотя женитьбой. Господи, помоги мне! Мне очень хорошо, радостно на душе».