“So this is what it means, this,” thought Nekhludoff as he left the prison, only now fully understanding his crime. If he had not tried to expiate his guilt he would never have found out how great his crime was. Nor was this all; she, too, would never have felt the whole horror of what had been done to her. He only now saw what he had done to the soul of this woman; only now she saw and understood what had been done to her. Up to this time Nekhludoff had played with a sensation of self-admiration, had admired his own remorse; now he was simply filled with horror. He knew he could not throw her up now, and yet he could not imagine what would come of their relations to one another.
«Да, так вот оно что. Вот что», думал Нехлюдов, выходя из острога и только теперь вполне понимая всю вину свою. Если бы он не попытался загладить, искупить свой поступок, он никогда бы не почувствовал всей преступности его; мало того, и она бы не чувствовала всего зла, сделанного ей. Только теперь это всё вышло наружу во всем своем ужасе. Он увидал теперь только то, что он сделал с душой этой женщины, и она увидала и поняла, что было сделано с нею. Прежде Нехлюдов играл своим чувством любования самого на себя, на свое раскаяние; теперь ему просто было страшно. Бросить ее — он чувствовал это — теперь он не мог, а между тем не мог себе представить, что выйдет из его отношений к ней.
Just as he was going out, a jailer, with a disagreeable, insinuating countenance, and a cross and medals on his breast, came up and handed him a note with an air of mystery.
На самом выходе к Нехлюдову подошел надзиратель с крестами и медалями и неприятным, вкрадчивым лицом и таинственно передал ему записку.
“Here is a note from a certain person, your honour,” he said to Nekhludoff as he gave him the envelope.
— Вот вашему сиятельству записка от одной особы... — сказал он, подавая Нехлюдову конверт.
“What person?”
— Какой особы?
“You will know when you read it. A political prisoner. I am in that ward, so she asked me; and though it is against the rules, still feelings of humanity--” The jailer spoke in an unnatural manner.
— Прочтете, — увидите. Заключенная, политическая. Я при них состою. Так вот она просила меня. И хотя и не разрешено, но по человечеству... — ненатурально говорил надзиратель.
Nekhludoff was surprised that a jailer of the ward where political prisoners were kept should pass notes inside the very prison walls, and almost within sight of every one; he did not then know that this was both a jailer and a spy. However, he took the note and read it on coming out of the prison.
Нехлюдов был удивлен, каким образом надзиратель, приставленный к политическим, передает записки, и в самом остроге, почти на виду у всех; он не знал еще тогда, что это был и надзиратель и шпион, но взял записку и, выходя из тюрьмы, прочел ее. В записке было написано карандашом бойким почерком, без еров, следующее:
The note was written in a bold hand, and ran as follows: “Having heard that you visit the prison, and are interested in the case of a criminal prisoner, the desire of seeing you arose in me. Ask for a permission to see me. I can give you a good deal of information concerning your protegee, and also our group.--Yours gratefully, VERA DOUKHOVA.”
«Узнав, что вы посещаете острог, интересуясь одной уголовной личностью, мне захотелось повидаться с вами. Просите свидания со мной. Вам дадут, а я передам вам много важного и для вашей протеже и для нашей группы. Благодарная вам Вера Богодуховская».
Vera Doukhova had been a school-teacher in an out-of-the-way village of the Novgorod Government, where Nekhludoff and some friends of his had once put up while bear hunting. Nekhludoff gladly and vividly recalled those old days, and his acquaintance with Doukhova. It was just before Lent, in an isolated spot, 40 miles from the railway. The hunt had been successful; two bears had been killed; and the company were having dinner before starting on their return journey, when the master of the hut where they were putting up came in to say that the deacon’s daughter wanted to speak to Prince Nekhludoff. “Is she pretty?” some one asked. “None of that, please,” Nekhludoff said, and rose with a serious look on his face. Wiping his mouth, and wondering what the deacon’s daughter might want of him, he went into the host’s private hut.
Вера Богодуховская была учительница в глухой Новгородской губернии, куда Нехлюдов с товарищами заехал для медвежьей охоты. Учительница эта обратилась к Нехлюдову с просьбой дать ей денег, для того чтобы ехать на курсы. Нехлюдов дал ей эти деньги и забыл про нее. Теперь оказывалось, что эта госпожа была политическая преступница, сидела в тюрьме, где, вероятно, узнала его историю, и вот предлагала ему свои услуги. Как тогда всё было легко и просто. И как теперь всё тяжело и сложно. Нехлюдов живо и радостно вспомнил тогдашнее время и свое знакомство с Богодуховской. Это было перед масленицей, в глуши, верст за шестьдесят от железной дороги. Охота была счастливая, убили двух медведей и обедали, собираясь уезжать, когда хозяин избы, в которой останавливались, пришел сказать, что пришла дьяконова дочка, хочет видеться с князем Нехлюдовым. — Хорошенькая? — спросил кто-то. — Ну, полно! — сказал Нехлюдов, сделал серьезное лицо, встал из-за стола и, утирая рот и удивляясь, зачем он понадобился дьяконовой дочери, пошел в хозяйскую хату.
There he found a girl with a felt hat and a warm cloak on--a sinewy, ugly girl; only her eyes with their arched brows were beautiful.
В комнате была девушка в войлочной шляпе, в шубке, жилистая, с худым некрасивым лицом, в котором хороши были одни глаза с поднятыми над ними бровями.
“Here, miss, speak to him,” said the old housewife; “this is the prince himself. I shall go out meanwhile.”
— Вот, Вера Ефремовна, поговори с ними, — сказала старуха-хозяйка, — это самый князь. А я уйду.
“In what way can I be of service to you?” Nekhludoff asked. “I--I--I see you are throwing away your money on such nonsense--on hunting,” began the girl, in great confusion. “I know--I only want one thing--to be of use to the people, and I can do nothing because I know nothing--” Her eyes were so truthful, so kind, and her expression of resoluteness and yet bashfulness was so touching, that Nekhludoff, as it often happened to him, suddenly felt as if he were in her position, understood, and sympathised.
— Чем могу вам служить? — сказал Нехлюдов. — Я... я... Видите ли, вы богаты, вы швыряете деньгами на пустяки, на охоту, я знаю, — начала девушка, сильно конфузясь, — а я хочу только одного — хочу быть полезной людям и ничего не могу, потому что ничего не знаю. Глаза были правдивые, добрые, и всё выражение и решимости и робости было так трогательно, что Нехлюдов, как это бывало с ним, вдруг перенесся в ее положение, понял ее и пожалел.
“What can I do, then?”
— Что же я могу сделать?
“I am a teacher, but should like to follow a course of study; and I am not allowed to do so. That is, not that I am not allowed to; they’d allow me to, but I have not got the means. Give them to me, and when I have finished the course I shall repay you. I am thinking the rich kill bears and give the peasants drink; all this is bad. Why should they not do good? I only want 80 roubles. But if you don’t wish to, never mind,” she added, gravely.
— Я учительница, но хотела бы на курсы, и меня не пускают. Не то что не пускают, они пускают, но надо средства. Дайте мне, и я кончу курс и заплачу вам. Я думаю, богатые люди бьют медведей, мужиков поят — всё это дурно. Отчего бы им не сделать добро? Мне нужно бы только 80 рублей. А не хотите, мне всё равно, — сердито сказала она.
“On the contrary, I am very grateful to you for this opportunity. . . . I will bring it at once,” said Nekhludoff.
— Напротив, я очень благодарен вам, что вы мне дали случай... Я сейчас принесу, — сказал Нехлюдов.
He went out into the passage, and there met one of his comrades, who had been overhearing his conversation. Paying no heed to his chaffing, Nekhludoff got the money out of his bag and took it to her.
Он вышел в сени и тут же застал товарища, который подслушивал их разговор. Он, не отвечая на шутки товарищей, достал из сумки деньги и понес ей.
“Oh, please, do not thank me; it is I who should thank you,” he said.
— Пожалуйста, пожалуйста, не благодарите. Я вас должен благодарить.
It was pleasant to remember all this now; pleasant to remember that he had nearly had a quarrel with an officer who tried to make an objectionable joke of it, and how another of his comrades had taken his part, which led to a closer friendship between them. How successful the whole of that hunting expedition had been, and how happy he had felt when returning to the railway station that night. The line of sledges, the horses in tandem, glide quickly along the narrow road that lies through the forest, now between high trees, now between low firs weighed down by the snow, caked in heavy lumps on their branches. A red light flashes in the dark, some one lights an aromatic cigarette. Joseph, a bear driver, keeps running from sledge to sledge, up to his knees in snow, and while putting things to rights he speaks about the elk which are now going about on the deep snow and gnawing the bark off the aspen trees, of the bears that are lying asleep in their deep hidden dens, and his breath comes warm through the opening in the sledge cover. All this came back to Nekhludoff’s mind; but, above all, the joyous sense of health, strength, and freedom from care: the lungs breathing in the frosty air so deeply that the fur cloak is drawn tightly on his chest, the fine snow drops off the low branches on to his face, his body is warm, his face feels fresh, and his soul is free from care, self-reproach, fear, or desire. How beautiful it was. And now, O God! what torment, what trouble!
Нехлюдову приятно было теперь вспомнить всё это; приятно было вспомнить, как он чуть не поссорился с офицером, который хотел сделать из этого дурную шутку, как другой товарищ поддержал его и как вследствие этого ближе сошелся с ним, как и вся охота была счастливая и веселая, и как ему было хорошо, когда они возвращались ночью назад к станции железной дороги. Вереница саней парами, гусем двигались без шума рысцой по узкой дороге лесами, иногда высокими, иногда низкими, с елками, сплошь задавленными сплошными лепешками снега. В темноте, блестя красным огнем, закуривал кто-нибудь хорошо пахнущую папиросу. Осип, обкладчик, перебегал от саней к саням по колено в снегу и прилаживался, рассказывая про лосей, которые теперь ходят по глубокому снегу и глодают осиновую кору, и про медведей, которые лежат теперь в своих дремучих берлогах, пыхтя в отдушины теплым дыханьем. Нехлюдову вспомнилось всё это и больше всего счастливое чувство сознания своего здоровья, силы и беззаботности. Легкие, напруживая полушубок, дышат морозным воздухом, на лицо сыплется с задетых дугой веток снег, телу тепло, лицу свежо, и на душе ни забот, ни упреков, ни страхов, ни желаний. Как было хорошо! А теперь? Боже мой, как всё это было мучительно и трудно!..
Evidently Vera Doukhova was a revolutionist and imprisoned as such. He must see her, especially as she promised to advise him how to lighten Maslova’s lot.
Очевидно, Вера Ефремовна была революционерка и теперь зa революционные дела была в тюрьме. Надо было увидать ее, в особенности потому, что она обещала посоветовать, как улучшить положение Масловой.