Awaking early the next morning, Nekhludoff remembered what he had done the day before, and was seized with fear.
Проснувшись на другой день утром, Нехлюдов вспомнил всё то, что было накануне, и ему стало страшно.
But in spite of this fear, he was more determined than ever to continue what he had begun.
Но, несмотря на этот страх, он, больше чем когда-нибудь прежде, решил, что будет продолжать начатое.
Conscious of a sense of duty, he left the house and went to see Maslennikoff in order to obtain from him a permission to visit Maslova in prison, and also the Menshoffs--mother and son--about whom Maslova had spoken to him. Nekhludoff had known this Maslennikoff a long time; they had been in the regiment together. At that time Maslennikoff was treasurer to the regiment. He was a kind-hearted and zealous officer, knowing and wishing to know nothing beyond the regiment and the Imperial family. Now Nekhludoff saw him as an administrator, who had exchanged the regiment for an administrative office in the government where he lived. He was married to a rich and energetic woman, who had forced him to exchange military for civil service. She laughed at him, and caressed him, as if he were her own pet animal. Nekhludoff had been to see them once during the winter, but the couple were so uninteresting to him that he had not gone again.
С этим чувством сознания своего долга он выехал из дома и поехал к Масленникову — просить его разрешить ему посещения в остроге, кроме Масловой, еще и той старушки Меньшовой с сыном, о которой Маслова просила его. Кроме того, он хотел просить о свидании с Богодуховской, которая могла быть полезна Масловой. Нехлюдов знал Масленникова еще давно по полку. Масленников был тогда казначеем полка. Это был добродушнейший, исполнительнейший офицер, ничего не знавший и не хотевший знать в мире, кроме полка и царской фамилии. Теперь Нехлюдов застал его администратором, заменившим полк губернией и губернским правлением. Он был женат на богатой и бойкой женщине, которая и заставила его перейти из военной в статскую службу. Она смеялась над ним и ласкала его, как свое прирученное животное. Нехлюдов в прошлую зиму был один раз у них, но ему так неинтересна показалась эта чета, что ни разу после он не был.
At the sight of Nekhludoff Maslennikoff’s face beamed all over. He had the same fat red face, and was as corpulent and as well dressed as in his military days. Then, he used to be always dressed in a well-brushed uniform, made according to the latest fashion, tightly fitting his chest and shoulders; now, it was a civil service uniform he wore, and that, too, tightly fitted his well-fed body and showed off his broad chest, and was cut according to the latest fashion. In spite of the difference in age (Maslennikoff was 40), the two men were very familiar with one another.
Масленников весь рассиял, увидав Нехлюдова. Такое же было жирное и красное лицо, и та же корпуленция, и такая же, как в военной службе, прекрасная одежда. Там это был всегда чистый, по последней моде облегавший его плечи и грудь мундир или тужурка; теперь это было по последней моде статское платье, так же облегавшее его сытое тело и выставлявшее широкую грудь. Он был в вицмундире. Несмотря на разницу лет (Масленникову было под 40), они были на «ты».
“Halloo, old fellow! How good of you to come! Let us go and see my wife. I have just ten minutes to spare before the meeting. My chief is away, you know. I am at the head of the Government administration,” he said, unable to disguise his satisfaction.
— Ну вот, спасибо, что приехал. Пойдем к жене. А у меня как раз десять минут свободных перед заседанием. Принципал ведь уехал. Я правлю губернией, — сказал он с удовольствием, которого не мог скрыть.
“I have come on business.”
— Я к тебе по делу.
“What is it?” said Maslennikoff, in an anxious and severe tone, putting himself at once on his guard.
— Что такое? — вдруг, как будто насторожившись, испуганным и несколько строгим тоном сказал Масленников.
“There is a person, whom I am very much interested in, in prison” (at the word “prison” Maslennikoff’s face grew stern); “and I should like to have an interview in the office, and not in the common visiting-room. I have been told it depended on you.”
— В остроге есть одно лицо, которым я очень интересуюсь (при слове острог лицо Масленникова сделалось еще более строго), и мне хотелось бы иметь свидание не в общей, а в конторе, и не только в определенные дни, но и чаще. Мне сказали, что это от тебя зависит.
“Certainly, mon cher,” said Maslennikoff, putting both hands on Nekhludoff’s knees, as if to tone down his grandeur; “but remember, I am monarch only for an hour.”
— Разумеется, mon cher, я всё готов для тебя сделать, — дотрагиваясь обеими руками до его колен, сказал Масленников, как бы желая смягчить свое величие, — это можно, но, видишь ли, я калиф на час.
“Then will you give me an order that will enable me to see her?”
— Так ты можешь дать мне бумагу, чтобы я мог видеться с нею?
“It’s a woman?”
— Это женщина?
“What is she there for?”
— Так зa что ж она?
“Poisoning, but she has been unjustly condemned.”
— За отравление. Но она неправильно осуждена.
“Yes, there you have it, your justice administered by jury, ils n’en font point d’autres,” he said, for some unknown reason, in French. “I know you do not agree with me, but it can’t be helped, c’est mon opinion bien arretee,” he added, giving utterance to an opinion he had for the last twelve months been reading in the retrograde Conservative paper. “I know you are a Liberal.”
— Да, вот тебе и правый суд, ils n’en font point d’autres, — сказал он для чего-то по-французски. — Я знаю, ты не согласен со мною, но что же делать, c’est mon opinion bien arrêtée, — прибавил он, высказывая мнение, которое он в разных видах в продолжение года читал в ретроградной, консервативной газете. — Я знаю, ты либерал.
“I don’t know whether I am a Liberal or something else,” Nekhludoff said, smiling; it always surprised him to find himself ranked with a political party and called a Liberal, when he maintained that a man should be heard before he was judged, that before being tried all men were equal, that nobody at all ought to be ill-treated and beaten, but especially those who had not yet been condemned by law. “I don’t know whether I am a Liberal or not; but I do know that however had the present way of conducting a trial is, it is better than the old.”
— Не знаю, либерал ли я или что другое, — улыбаясь, сказал Нехлюдов, всегда удивлявшийся на то, что все его причисляли к какой-то партии и называли либералом только потому, что он, судя человека, говорил, что надо прежде выслушать его, что перед судом все люди равны, что не надо мучать и бить людей вообще, а в особенности таких, которые не осуждены. — Не знаю, либерал ли я или нет, но только знаю, что теперешние суды, как они ни дурны, всё-таки лучше прежних.
“And whom have you for an advocate?”
— А кого ты взял в адвокаты?
“I have spoken to Fanarin.”
— Я обратился к Фанарину.
“Dear me, Fanarin!” said Meslennikoff, with a grimace, recollecting how this Fanarin had examined him as a witness at a trial the year before and had, in the politest manner, held him up to ridicule for half an hour. “I should not advise you to have anything to do with him. Fanarin est un homme tare.”
— Ах, Фанарин! — морщась сказал Масленников, вспоминая, как в прошлом году этот Фанарин на суде допрашивал его как свидетеля и с величайшей учтивостью в продолжение получаса поднимал на смех. — Я бы не посоветовал тебе иметь с ним дело. Фанарин — est un homme taré.
“I have one more request to make,” said Nekhludoff, without answering him. “There’s a girl whom I knew long ago, a teacher; she is a very pitiable little thing, and is now also imprisoned, and would like to see me. Could you give me a permission to visit her?”
— И еще к тебе просьба, — не отвечая ему, сказал Нехлюдов. — Давно очень я знал одну девушку — учительницу. Она очень жалкое существо и теперь тоже в тюрьме, а желает повидаться со мной. Можешь ты мне дать и к ней пропуск?
Meslennikoff bent his head on one side and considered.
Масленников немного на-бок склонил голову и задумался.
“She’s a political one?”
— Это политическая?
“Yes, I have been told so.”
— Да, мне сказали так.
“Well, you see, only relatives get permission to visit political prisoners. Still, I’ll give you an open order. Je sais que vous n’abuserez pas. What’s the name of your protegee? Doukhova? Elle est jolie?”
— Вот видишь, свидания с политическими даются только родственникам, но тебе я дам общий пропуск. Je sais que vous n’abuserez pas... Как ее зовут, твою protégée?.. Богодуховской? Elle est jolie?
Maslennikoff shook his head disapprovingly, went up to the table, and wrote on a sheet of paper, with a printed heading: “The bearer, Prince Dmitri Ivanovitch Nekhludoff, is to be allowed to interview in the prison office the meschanka Maslova, and also the medical assistant, Doukhova,” and he finished with an elaborate flourish.
Масленников неодобрительно покачал головой, подошел к столу и на бумаге с печатным заголовком бойко написал: «Подателю сего, князю Дмитрию Ивановичу Нехлюдову, разрешаю свидание в тюремной конторе с содержащейся в замке мещанкой Масловой, равно и с фельдшерицей Богодуховской», дописал он и сделал размашистый росчерк.
“Now you’ll be able to see what order we have got there. And it is very difficult to keep order, it is so crowded, especially with people condemned to exile; but I watch strictly, and love the work. You will see they are very comfortable and contented. But one must know how to deal with them. Only a few days ago we had a little trouble--insubordination; another would have called it mutiny, and would have made many miserable, but with us it all passed quietly. We must have solicitude on one hand, firmness and power on the other,” and he clenched the fat, white, turquoise-ringed fist, which issued out of the starched cuff of his shirt sleeve, fastened with a gold stud. “Solicitude and firm power.”
— Вот ты увидишь, какой порядок там. А соблюсти там порядок очень трудно, потому что переполнено, особенно пересыльными; но я всё-таки строго смотрю и люблю это дело. Ты увидишь — им там очень хорошо, и они довольны. Только надо уметь обращаться с ними. Вот на-днях была неприятность — неповиновение. Другой бы признал это бунтом и сделал бы много несчастных. А у нас всё прошло очень хорошо. Нужна, c одной стороны, заботливость, с другой — твердая власть, — сказал он, сжимая выдающийся из-за белого крепкого рукава рубашки с золотой запонкой белый пухлый кулак с бирюзовым кольцом, — заботливость и твердая власть.
“Well, I don’t know about that,” said Nekhludoff. “I went there twice, and felt very much depressed.”
— Ну, этого я не знаю, — сказал Нехлюдов, — я был там два раза, и мне было ужасно тяжело.
“Do you know, you ought to get acquainted with the Countess Passek,” continued Maslennikoff, growing talkative. “She has given herself up entirely to this sort of work. Elle fait beaucoup de bien. Thanks to her--and, perhaps I may add without false modesty, to me--everything has been changed, changed in such a way that the former horrors no longer exist, and they are really quite comfortable there. Well, you’ll see. There’s Fanarin. I do not know him personally; besides, my social position keeps our ways apart; but he is positively a bad man, and besides, he takes the liberty of saying such things in the court--such things!”
— Знаешь что? Тебе надо сойтись с графиней Пассек, — продолжал разговорившийся Масленников; — она вся отдалась этому делу. Elle fait beaucoup de bien. Благодаря ей, может быть, и мне, без ложной скромности скажу, удалось всё изменить, и изменить так, что нет уже тех ужасов, которые были прежде, а им прямо там очень хорошо. Вот ты увидишь. Вот Фанарин, я не знаю его лично, да и по моему общественному положению наши пути не сходятся, но он положительно дурной человек, вместе с тем позволяет себе говорить на суде такие вещи, такие вещи...
“Well, thank you,” Nekhludoff said, taking the paper, and without listening further he bade good-day to his former comrade.
— Ну, благодарствуй, — сказал Нехлюдов, взяв бумагу, и, не дослушав, простился с своим бывшим товарищем.
“And won’t you go in to see my wife?”
— А к жене ты не пойдешь?
“No, pray excuse me; I have no time now.”
— Нет, извини меня, теперь мне некогда.
“Dear me, why she will never forgive me,” said Maslennikoff, accompanying his old acquaintance down to the first landing, as he was in the habit of doing to persons of not the greatest, but the second greatest importance, with whom he classed Nekhludoff; “now do go in, if only for a moment.”
— Ну, как же, она не простит мне, — говорил Масленников, провожая бывшего товарища до первой площадки лестницы, как он провожал людей не первой важности, но второй важности, к которым он причислял Нехлюдова. — Нет, пожалуйста, зайди хоть на минуту.
But Nekhludoff remained firm; and while the footman and the door-keeper rushed to give him his stick and overcoat, and opened the door, outside of which there stood a policeman, Nekhludoff repeated that he really could not come in.
Но Нехлюдов остался тверд, и в то время, как лакей и швейцар подскакивали к Нехлюдову, подавая ему пальто и палку и отворяли дверь, у которой снаружи стоял городовой, он сказал, что никак не может теперь.
“Well, then; on Thursday, please. It is her ‘at-home.’ I will tell her you will come,” shouted Maslennikoff from the stairs.
— Ну, так в четверг, пожалуйста. Это ее приемный день. Я ей скажу! — прокричал ему Масленников с лестницы.