The next day Nekhludoff went to see the advocate, and spoke to him about the Menshoffs’ case, begging him to undertake their defence. The advocate promised to look into the case, and if it turned out to be as Nekhludoff said he would in all probability undertake the defence free of charge. Then Nekhludoff told him of the 130 men who were kept in prison owing to a mistake. “On whom did it depend? Whose fault was it?” The advocate was silent for a moment, evidently anxious to give a correct reply.
На другой день Нехлюдов поехал к адвокату и сообщил ему дело Меньшовых, прося взять на себя защиту. Адвокат выслушал и сказал, что посмотрит дело, и если всё так, как говорит Нехлюдов, что весьма вероятно, то он без всякого вознаграждения возьмется за защиту. Нехлюдов между прочим рассказал адвокату о содержимых 130 человеках по недоразумению и спросил, от кого это зависит, кто виноват. Адвокат помолчал, очевидно желая ответить точно.
“Whose fault is it? No one’s,” he said, decidedly. “Ask the Procureur, he’ll say it is the Governor’s; ask the Governor, he’ll say it is the Procureur’s fault. No one is in fault.”
— Кто виноват? Никто,— сказал он решительно. — Скажите прокурору — он скажет, что виноват губернатор, скажите губернатору — он скажет, что виноват прокурор. Никто не виноват.
“I am just going to see the Vice-Governor. I shall tell him.”
— Я сейчас еду к Масленникову и скажу ему.
“Oh, that’s quite useless,” said the advocate, with a smile. “He is such a--he is not a relation or friend of yours?--such a blockhead, if I may say so, and yet a crafty animal at the same time.”
— Ну-с, это бесполезно, — улыбаясь, возразил адвокат. — Это такая — он не родственник и не друг? — это такая, с позволения сказать, дубина и вместе с тем хитрая скотина.
Nekhludoff remembered what Maslennikoff had said about the advocate, and did not answer, but took leave and went on to Maslennikoff’s. He had to ask Maslennikoff two things: about Maslova’s removal to the prison hospital, and about the 130 passportless men innocently imprisoned. Though it was very hard to petition a man whom he did not respect, and by whose orders men were flogged, yet it was the only means of gaining his end, and he had to go through with it.
Нехлюдов, вспомнив, что говорил Масленников про адвоката, ничего не ответил и, простившись, поехал к Масленникову. Масленникова Нехлюдову нужно было просить о двух вещах: о переводе Масловой в больницу и о 130 бесписьменных, безвинно содержимых в остроге. Как ни тяжело ему было просить человека, которого он не уважал, это было единственное средство достигнуть цели, и надо было пройти через это.
As he drove up to Maslennikoff’s house Nekhludoff saw a number of different carriages by the front door, and remembered that it was Maslennikoff’s wife’s “at-home” day, to which he had been invited. At the moment Nekhludoff drove up there was a carriage in front of the door, and a footman in livery, with a cockade in his hat, was helping a lady down the doorstep. She was holding up her train, and showing her thin ankles, black stockings, and slippered feet. Among the carriages was a closed landau, which he knew to be the Korchagins’. The grey-haired, red-checked coachman took off his hat and bowed in a respectful yet friendly manner to Nekhludoff, as to a gentleman he knew well. Nekhludoff had not had time to inquire for Maslennikoff, when the latter appeared on the carpeted stairs, accompanying a very important guest not only to the first landing but to the bottom of the stairs. This very important visitor, a military man, was speaking in French about a lottery for the benefit of children’s homes that were to be founded in the city, and expressed the opinion that this was a good occupation for the ladies. “It amuses them, and the money comes.”
Подъезжая к дому Масленникова, Нехлюдов увидал у крыльца несколько экипажей: пролетки, коляски и кареты, и вспомнил, что как раз нынче был тот приемный день жены Масленникова, в который он просил его приехать. В то время как Нехлюдов подъезжал к дому, одна карета стояла у подъезда, и лакей в шляпе с кокардой и пелерине подсаживал с порога крыльца даму, подхватившую свой шлейф и открывшую черные тонкие щиколотки в туфлях. Среди стоящих уже экипажей он узнал закрытое ландо Корчагиных. Седой румяный кучер почтительно и приветливо снял шляпу, как особенно знакомому барину. Не успел Нехлюдов спросить швейцара о том, где Михаил Иванович (Масленников), как он сам показался на ковровой лестнице, провожая очень важного гостя, такого, какого он провожал уже не до площадки, а до самого низа. Очень важный военный гость этот, сходя, говорил по-французски об аллегри в пользу приютов, устраиваемых в городе, высказывая мнение, что это хорошее занятие для дам: «и им весело, и деньги собираются».
“Qu’elles s’amusent et que le bon dieu les benisse. M. Nekhludoff! How d’you do? How is it one never sees you?” he greeted Nekhludoff. “Allez presenter vos devoirs a Madame. And the Korchagins are here et Nadine Bukshevden. Toutes les jolies femmes de la ville,” said the important guest, slightly raising his uniformed shoulders as he presented them to his own richly liveried servant to have his military overcoat put on. “Au revoir, mon cher.” And he pressed Maslennikoff’s hand.
— Qu’elles s’amusent et que le bon Dieu les bénisse... A, Нехлюдов, здравствуйте! Что давно вас не видно? — приветствовал он Нехлюдова. — Allez presenter vos devoirs à madame. И Корчагины тут. Et Nadine Bukshevden. Toutes les jolies femmes de la ville, — сказал он, подставляя и несколько приподнимая свои военные плечи под подаваемую ему его же великолепным с золотыми галунами лакеем шинель. — Au revoir, mon cher! — Он пожал еще руку Масленникову.
“Now, come up; I am so glad,” said Maslennikoff, grasping Nekhludoff’s hand. In spite of his corpulency Maslennikoff hurried quickly up the stairs. He was in particularly good spirits, owing to the attention paid him by the important personage. Every such attention gave him the same sense of delight as is felt by an affectionate dog when its master pats it, strokes it, or scratches its ears. It wags its tail, cringes, jumps about, presses its ears down, and madly rushes about in a circle. Maslennikoff was ready to do the same. He did not notice the serious expression on Nekhludoff’s face, paid no heed to his words, but pulled him irresistibly towards the drawing-room, so that it was impossible for Nekhludoff not to follow. “Business after wards. I shall do whatever you want,” said Meslennikoff, as he drew Nekhludoff through the dancing hall. “Announce Prince Nekhludoff,” he said to a footman, without stopping on his way. The footman started off at a trot and passed them. “Vous n’avez qu’ a ordonner. But you must see my wife. As it is, I got it for letting you go without seeing her last time.”
— Ну, пойдем наверх, как я рад! — возбужденно заговорил Масленников, подхватывая под руку Нехлюдова и, несмотря на свою корпуленцию, быстро увлекая его наверх. Масленников был в особенно радостном возбуждении, причиной которого было оказанное ему внимание важным лицом. Казалось, служа в гвардейском, близком к царской фамилии полку, Масленникову пора бы привыкнуть к общению с царской фамилией, но, видно, подлость только усиливается повторением, и всякое такое внимание приводило Масленникова в такой же восторг, в который приходит ласковая собачка после того, как хозяин погладит, потреплет, почешет ее за ушами. Она крутит хвостом, сжимается, извивается, прижимает уши и безумно носится кругами. То же самое был готов делать Масленников. Он не замечал серьезного выражения лица Нехлюдова, не слушал его и неудержимо влек его в гостиную, так что нельзя было отказаться, и Нехлюдов шел с ним. — Дело после; что прикажешь — всё сделаю, — говорил Масленников, проходя с Нехлюдовым через залу. — Доложите генеральше, что князь Нехлюдов, — на ходу сказал он лакею. Лакей иноходью, обгоняя их, двинулся вперед. — Vous n’avez qu’à ordonner. Но жену повидай непременно. Мне и то досталось за то, что я тот раз не привел тебя.
By the time they reached the drawing-room the footman had already announced Nekhludoff, and from between the bonnets and heads that surrounded it the smiling face of Anna Ignatievna, the Vice-Governor’s wife, beamed on Nekhludoff. At the other end of the drawing-room several ladies were seated round the tea-table, and some military men and some civilians stood near them. The clatter of male and female voices went on unceasingly. “Enfin! you seem to have quite forgotten us. How have we offended?” With these words, intended to convey an idea of intimacy which had never existed between herself and Nekhludoff, Anna Ignatievna greeted the newcomer.
Лакей уже успел доложить, когда они вошли, и Анна Игнатьевна, вице-губернаторша, генеральша, как она называла себя, уже с сияющей улыбкой наклонилась к Нехлюдову из-за шляпок и голов, окружавших ее у дивана. На другом конце гостиной у стола с чаем сидели барыни и стояли мужчины — военные и штатские, и слышался неумолкаемый треск мужских и женских голосов. — Enfin! Что же это вы нас знать не хотите? Чем мы вас обидели? Такими словами, предполагавшими интимность между нею и Нехлюдовым, которой никогда не было, встретила Анна Игнатьевна входящего.
“You are acquainted?--Madam Tilyaevsky, M. Chernoff. Sit down a bit nearer. Missy vene donc a notre table on vous apportera votre the . . . And you,” she said, having evidently forgotten his name, to an officer who was talking to Missy, “do come here. A cup of tea, Prince?”
— Вы знакомы? Знакомы? Мадам Белявская, Михаил Иванович Чернов. Садитесь поближе. — Мисси, venez donc à notre table. Ou vous apportera votre thé... И вы... — обратилась она к офицеру, говорившему с Мисси, очевидно забыв его имя, — пожалуйте сюда. Чаю, князь, прикажете?
“I shall never, never agree with you. It’s quite simple; she did not love,” a woman’s voice was heard saying.
— Ни за что, ни за что не соглашусь: она просто не любила, — говорил женский голос.
“But she loved tarts.”
— А любила пирожки.
“Oh, your eternal silly jokes!” put in, laughingly, another lady resplendent in silks, gold, and jewels.
— Вечно глупые шутки, — со смехом вступилась другая дама в высокой шляпе, блестевшая шелком, золотом и камнями.
“C’est excellent these little biscuits, and so light. I think I’ll take another.”
— C’est excellent — эти вафельки, и легко. Подайте еще сюда.
“Well, are you moving soon?”
— Что же, скоро едете?
“Yes, this is our last day. That’s why we have come. Yes, it must be lovely in the country; we are having a delightful spring.”
— Да уж нынче последний день. От этого мы и приехали — Такая прелестная весна, так хорошо теперь в деревне!
Missy, with her hat on, in a dark-striped dress of some kind that fitted her like a skin, was looking very handsome. She blushed when she saw Nekhludoff.
Мисси в шляпе и каком-то темно-полосатом платье, схватывавшем без складочки ее тонкую талию, точно как будто она родилась в этом платье, была очень красива. Она покраснела, увидав Нехлюдова.
“And I thought you had left,” she said to him.
— А я думала, что вы уехали, — сказала она ему.
“I am on the point of leaving. Business is keeping me in town, and it is on business I have come here.”
— Почти уехал, — сказал Нехлюдов. — Дела задерживают. Я и сюда приехал по делу.
“Won’t you come to see mamma? She would like to see you,” she said, and knowing that she was saying what was not true, and that he knew it also, she blushed still more.
— Заезжайте к мама. Она очень хочет вас видеть, — сказала она и, чувствуя, что она лжет, и он понимает это, покраснела еще больше.
“I fear I shall scarcely have time,” Nekhludoff said gloomily, trying to appear as if he had not noticed her blush. Missy frowned angrily, shrugged her shoulders, and turned towards an elegant officer, who grasped the empty cup she was holding, and knocking his sword against the chairs, manfully carried the cup across to another table.
— Едва ли успею, — мрачно отвечал Нехлюдов, стараясь сделать вид, что не заметил, как она покраснела. Мисси сердито нахмурилась, пожала плечами и обратилась к элегантному офицеру, который подхватил у нее из рук порожнюю чашку и, цепляя саблей за кресла, мужественно перенес ее на другой стол.
“You must contribute towards the Home fund.”
— Вы должны тоже пожертвовать для приюта.
“I am not refusing, but only wish to keep my bounty fresh for the lottery. There I shall let it appear in all its glory.”
— Да я и не отказываюсь, но хочу приберечь всю свою щедрость до аллегри. Там я выкажу себя уже во всей силе.
“Well, look out for yourself,” said a voice, followed by an evidently feigned laugh.
— Ну, смотрите! — послышался явно притворно смеющийся голос.
Anna Ignatievna was in raptures; her “at-home” had turned out a brilliant success. “Micky tells me you are busying yourself with prison work. I can understand you so well,” she said to Nekhludoff. “Micky (she meant her fat husband, Maslennikoff) may have other defects, but you know how kind-hearted he is. All these miserable prisoners are his children. He does not regard them in any other light. Il est d’une bonte---” and she stopped, finding no words to do justice to this bonte of his, and quickly turned to a shrivelled old woman with bows of lilac ribbon all over, who came in just then.
Приемный день был блестящий, и Анна Игнатьевна была в восхищении. — Mнe Мика говорил, что вы заняты в тюрьмах. Я очень понимаю это, — говорила она Нехлюдову. — Мика (это был ее толстый муж, Масленников) может иметь другие недостатки, но вы знаете, как он добр. Все эти несчастные заключенные — его дети. Он иначе не смотрят на них. Il est d’une bonté... Она остановилась, не найдя слов, которые могли бы выразить bonté того ее мужа, по распоряжению которого секли людей, и тотчас же, улыбаясь, обратилась к входившей старой сморщенной старухе в лиловых бантах.
Having said as much as was absolutely necessary, and with as little meaning as conventionality required, Nekhludoff rose and went up to Meslennikoff. “Can you give me a few minutes’ hearing, please?”
Поговорив, сколько нужно было, и так бессодержательно, как тоже нужно было, для того чтобы не нарушить приличия, Нехлюдов встал и подошел к Масленникову. — Так, пожалуйста, можешь ты меня выслушать?
“Oh, yes. Well, what is it?” “Let us come in here.”
— Ах, да! Ну, что же? Пойдем сюда.
They entered a small Japanese sitting-room, and sat down by the window.
Они вошли в маленький японский кабинетик и сели у окна.