“Well? Je suis a vous. Will you smoke? But wait a bit; we must be careful and not make a mess here,” said Maslennikoff, and brought an ashpan. “Well?”
— Ну-с, je suis à vоus. Хочешь курить? Только постой, как бы нам тут не напортить, — сказал он и принес пепельницу. — Ну-с?
“There are two matters I wish to ask you about.”
— У меня к тебе два дела.
An expression of gloom and dejection came over Maslennikoff’s countenance, and every trace of the excitement, like that of the dog’s whom its master has scratched behind the cars, vanished completely. The sound of voices reached them from the drawing-room. A woman’s voice was heard, saying, “Jamais je ne croirais,” and a man’s voice from the other side relating something in which the names of la Comtesse Voronzoff and Victor Apraksine kept recurring. A hum of voices, mixed with laughter, came from another side. Maslennikoff tried to listen to what was going on in the drawing-room and to what Nekhludoff was saying at the same time.
Лицо Масленникова сделалось мрачно и уныло. Все следы того возбуждения собачки, у которой хозяин почесал за ушами, исчезли совершенно. Из гостиной доносились голоса. Один женский говорил: «jamais, jamais je ne croirais», a другой, с другого конца, мужской, что-то рассказывал, все повторяя: «la comtesse Voronzoff и Victor Apraksine». С третьей стороны слышался только гул голосов и смех. Масленников прислушивался к тому, что происходило в гостиной, слушал и Нехлюдова.
“I am again come about that same woman,” said Nekhludoff.
— Я опять о той же женщине, — сказал Нехлюдов.
“Oh, yes; I know. The one innocently condemned.”
— Да, невинно осужденная. Знаю, знаю.
“I would like to ask that she should be appointed to serve in the prison hospital. I have been told that this could be arranged.”
— Я просил бы перевести ее в служанки в больницу. Мне говорили, что это можно сделать.
Maslennikoff compressed his lips and meditated. “That will be scarcely possible,” he said. “However, I shall see what can be done, and shall wire you an answer tomorrow.”
Масленников сжал губы и задумался. — Едва ли можно, — сказал он. — Впрочем, я посоветуюсь и завтра телеграфирую тебе.
“I have been told that there were many sick, and help was needed.”
— Мне говорили, что там много больных, и нужны помощницы.
“All right, all right. I shall let you know in any case.”
— Ну да, ну да. Так во всяком случае дам тебе знать.
“Please do,” said Nekhludoff.
— Пожалуйста, — сказал Нехлюдов.
The sound of a general and even a natural laugh came from the drawing-room.
Из гостиной раздался общий и даже натуральный смех.
“That’s all that Victor. He is wonderfully sharp when he is in the right vein,” said Maslennikoff.
— Это все Виктòр, — сказал Масленников, улыбаясь: — он удивительно остер, когда в ударе.
“The next thing I wanted to tell you,” said Nekhludoff, “is that 130 persons are imprisoned only because their passports are overdue. They have been kept here a month.”
— А еще, — сказал Нехлюдов, — сейчас в остроге сидят 130 человек только зa то, что у них просрочены паспорта. Их держат месяц здесь.
And he related the circumstances of the case.
И он рассказал причины, по которым их держат.
“How have you come to know of this?” said Maslennikoff, looking uneasy and dissatisfied.
— Как же ты узнал про это? — спросил Масленников, и на лице его вдруг выразилось беспокойство и недовольство.
“I went to see a prisoner, and these men came and surrounded me in the corridor, and asked . . .”
— Я ходил к подсудимому, и меня в коридоре обступили эти люди и просили...
“What prisoner did you go to see?”
— К какому подсудимому ты ходил?
“A peasant who is kept in prison, though innocent. I have put his case into the hands of a lawyer. But that is not the point.” “Is it possible that people who have done no wrong are imprisoned only because their passports are overdue? And . . .” “That’s the Procureur’s business,” Maslennikoff interrupted, angrily. “There, now, you see what it is you call a prompt and just form of trial. It is the business of the Public Prosecutor to visit the prison and to find out if the prisoners are kept there lawfully. But that set play cards; that’s all they do.”
— Крестьянин, который невинно обвиняется и к которому я пригласил защитника. Но не в этом дело. Неужели эти люди, ни в чем не виноватые, содержатся в тюрьме только за то, что у них просрочены паспорты и... — Это дело прокурора, — с досадой перебил Масленников Нехлюдова. — Вот ты говоришь: суд скорый и правый. Обязанность товарища прокурора — посещать острог и узнавать, законно ли содержатся заключенные. Они ничего не делают: играют в винт.
“Am I to understand that you can do nothing?” Nekhludoff said, despondently, remembering that the advocate had foretold that the Governor would put the blame on the Procureur.
— Так ты ничего не можешь сделать? — мрачно сказал Нехлюдов, вспоминая слова адвоката о том, что губернатор будет сваливать на прокурора.
“Oh, yes, I can. I shall see about it at once.”
— Нет, я сделаю. Я справлюсь сейчас.
“So much the worse for her. C’est un souffre douleur,” came the voice of a woman, evidently indifferent to what she was saying, from the drawing-room.
— Для нее же хуже. C’est un souffre-douleur, — слышался из гостиной голос женщины, очевидно совершенно равнодушной к тому, что она говорила.
“So much the better. I shall take it also,” a man’s voice was heard to say from the other side, followed by the playful laughter of a woman, who was apparently trying to prevent the man from taking something away from her.
— Тем лучше, я и эту возьму, — слышался с другой стороны игривый голос мужчины и игривый смех женщины, что-то не дававшей ему.
“No, no; not on any account,” the woman’s voice said.
— Нет, нет, ни за что, — говорил женский голос.
“All right, then. I shall do all this,” Maslennikoff repeated, and put out the cigarette he held in his white, turquoise-ringed hand. “And now let us join the ladies.”
— Так вот, я сделаю всё, — повторил Масленников, туша папироску своей белой рукой с бирюзовым перстнем, — а теперь пойдем к дамам.
“Wait a moment,” Nekhludoff said, stopping at the door of the drawing-room. “I was told that some men had received corporal punishment in the prison yesterday. Is this true?”
— Да, еще вот что, — сказал Нехлюдов, не входя в гостиную и останавливаясь у двери. — Мне говорили, что вчера в тюрьме наказывали телесно людей. Правда ли это?
Maslennikoff blushed.
Масленников покраснел.
“Oh, that’s what you are after? No, mon cher, decidedly it won’t do to let you in there; you want to get at everything. Come, come; Anna is calling us,” he said, catching Nekhludoff by the arm, and again becoming as excited as after the attention paid him by the important person, only now his excitement was not joyful, but anxious.
— Ах, ты об этом? Нет, mon cher, решительно тебя не надо пускать, тебе до всего дело. Пойдем, пойдем, Annette зовет нас, — сказал он, подхватывая его под руку и выказывая опять такое же возбуждение, как и после внимания важного лица, но только теперь уже не радостное, а тревожное.
Nekhludoff pulled his arm away, and without taking leave of any one and without saying a word, he passed through the drawing-room with a dejected look, went down into the hall, past the footman, who sprang towards him, and out at the street door.
Нехлюдов вырвал свою руку из его и, никому не кланяясь и ничего не говоря, с мрачным видом прошел через гостиную, залу и мимо выскочивших лакеев в переднюю и на улицу.
“What is the matter with him? What have you done to him?” asked Anna of her husband.
— Что с ним? Что ты ему сделал?—спросила Annette у мужа.
“This is a la Francaise,” remarked some one.
— Это à la française, — сказал кто-то.
“A la Francaise, indeed--it is a la Zoulou.”
— Какой это à la française, это à la zoulou.
“Oh, but he’s always been like that.”
— Ну, да он всегда был такой.
Some one rose, some one came in, and the clatter went on its course. The company used this episode with Nekhludoff as a convenient topic of conversation for the rest of the “at-home.”
Кто-то поднялся, кто-то приехал, и щебетанья пошли своим чередом: общество пользовалось эпизодом Нехлюдова как удобным предметом разговора нынешнего jour fixe’a.
On the day following his visit to Maslennikoff, Nekhludoff received a letter from him, written in a fine, firm hand, on thick, glazed paper, with a coat-of-arms, and sealed with sealing-wax. Maslennikoff said that he had written to the doctor concerning Maslova’s removal to the hospital, and hoped Nekhludoff’s wish would receive attention. The letter was signed, “Your affectionate elder comrade,” and the signature ended with a large, firm, and artistic flourish. “Fool!” Nekhludoff could not refrain from saying, especially because in the word “comrade” he felt Maslennikoff’s condescension towards him, i.e., while Maslennikoff was filling this position, morally most dirty and shameful, he still thought himself a very important man, and wished, if not exactly to flatter Nekhludoff, at least to show that he was not too proud to call him comrade.
На другой день после посещения Масленникова Нехлюдов получил от него на толстой глянцовитой с гербом и печатями бумаге письмо великолепным твердым почерком о том, что он написал о переводе Масловой в больницу врачу, и что, по всей вероятности, желание его будет исполнено. Было подписано: «любящий тебя старший товарищ», и под подписью «Масленников» был сделан удивительно искусный, большой и твердый росчерк. — Дурак! — не мог удержаться не сказать Нехлюдов, особенно за то, что в этом слове «товарищ» он чувствовал, что Масленников снисходил до него, т. е., несмотря на то, что исполнял самую нравственно-грязную и постыдную должность, считал себя очень важным человеком и думал если не польстить, то показать, что он всё-таки не слишком гордится своим величием, называя себя его товарищем.