One of the most widespread superstitions is that every man has his own special, definite qualities; that a man is kind, cruel, wise, stupid, energetic, apathetic, etc. Men are not like that. We may say of a man that he is more often kind than cruel, oftener wise than stupid, oftener energetic than apathetic, or the reverse; but it would be false to say of one man that he is kind and wise, of another that he is wicked and foolish. And yet we always classify mankind in this way. And this is untrue. Men are like rivers: the water is the same in each, and alike in all; but every river is narrow here, is more rapid there, here slower, there broader, now clear, now cold, now dull, now warm. It is the same with men. Every man carries in himself the germs of every human quality, and sometimes one manifests itself, sometimes another, and the man often becomes unlike himself, while still remaining the same man, In some people these changes are very rapid, and Nekhludoff was such a man. These changes in him were due to physical and to spiritual causes. At this time he experienced such a change.
Одно из самых обычных и распространенных суеверий то, что каждый человек имеет одни свои определенные свойства, что бывает человек добрый, злой, умный, глупый, энергичный, апатичный и т. д. Люди не бывают такими. Мы можем сказать про человека, что он чаще бывает добр, чем зол, чаще умен, чем глуп, чаще энергичен, чем апатичен, и наоборот; но будет неправда, если мы скажем про одного человека, что он добрый или умный, а про другого, что он злой или глупый. А мы всегда так делим людей. И это неверно. Люди как реки: вода во всех одинакая и везде одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная, то мутная, то теплая. Так и люди. Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем не похож на себя, оставаясь всё между тем одним и самим собою. У некоторых людей эти перемены бывают особенно резки. И к таким людям принадлежал Нехлюдов. Перемены эти происходили в нем и от физических и от духовных причин. И такая перемена произошла в нем теперь.
That feeling of triumph and joy at the renewal of life which he had experienced after the trial and after the first interview with Katusha, vanished completely, and after the last interview fear and revulsion took the place of that joy. He was determined not to leave her, and not to change his decision of marrying her, if she wished it; but it seemed very hard, and made him suffer.
То чувство торжественности и радости обновления, которое он испытывал после суда и после первого свидания с Катюшей, прошло совершенно и заменилось после последнего свидания страхом, даже отвращением к ней. Он решил, что не оставит ее, не изменит своего решения жениться на ней, если только она захочет этого; но это было ему тяжело и мучительно.
On the day after his visit to Maslennikoff, he again went to the prison to see her.
На другой день своего посещения Масленникова он опять поехал в острог, чтобы увидать ее.
The inspector allowed him to speak to her, only not in the advocate’s room nor in the office, but in the women’s visiting-room. In spite of his kindness, the inspector was more reserved with Nekhludoff than hitherto. An order for greater caution had apparently been sent, as a result of his conversation with Meslennikoff.
Смотритель разрешил свидание, но не в конторе и не в адвокатской, а в женской посетительской. Несмотря на свое добродушие, смотритель был сдержаннее, чем прежде, с Нехлюдовым; очевидно, разговоры с Масленниковым имели последствием предписание большей осторожности с этим посетителем.
“You may see her,” the inspector said; “but please remember what I said as regards money. And as to her removal to the hospital, that his excellency wrote to me about, it can be done; the doctor would agree. Only she herself does not wish it. She says, ‘Much need have I to carry out the slops for the scurvy beggars.’ You don’t know what these people are, Prince,” he added.
— Видеться можно, — сказал он, — только, пожалуйста, насчет денег, как я просил вас... А что насчет перевода ее в больницу, как писал его превосходительство, так это можно, и врач согласен. Только она сама не хочет, говорит: «очень мне нужно за паршивцами горшки выносить...» Ведь это, князь, такой народ, — прибавил он.
Nekhludoff did not reply, but asked to have the interview. The inspector called a jailer, whom Nekhludoff followed into the women’s visiting-room, where there was no one but Maslova waiting. She came from behind the grating, quiet and timid, close up to him, and said, without looking at him:
Нехлюдов ничего не отвечал и попросил допустить его к свиданию. Смотритель послал надзирателя, и Нехлюдов вошел за ним в пустую женскую посетительскую. Маслова уже была там и вышла из-за решетки тихая и робкая. Она близко подошла к Нехлюдову и, глядя мимо него тихо сказала:
“Forgive me, Dmitri Ivanovitch, I spoke hastily the day before yesterday.”
— Простите меня, Дмитрий Иванович, я нехорошо говорила третьего дня.
“It is not for me to forgive you,” Nekhludoff began.
— Не мне прощать вас... — начал было Нехлюдов.
“But all the same, you must leave me,” she interrupted, and in the terribly squinting eyes with which she looked at him Nekhludoff read the former strained, angry expression.
— Но только всё-таки вы оставьте меня, — прибавила она, и в страшно скосившихся глазах, которыми она взглянула на него, Нехлюдов прочел опять напряженное и злое выражение.
“Why should I leave you?”
— Зачем же мне оставить вас?
“But why so?”
— Отчего так?
She again looked up, as it seemed to him, with the same angry look.
Она посмотрела на него опять тем же, как ему показалось, злым взглядом.
“Well, then, thus it is,” she said. “You must leave me. It is true what I am saying. I cannot. You just give it up altogether.” Her lips trembled and she was silent for a moment. “It is true. I’d rather hang myself.”
— Ну, так вот что, — сказала она. — Вы меня оставьте, это я вам верно говорю. Не могу я. Вы это совсем оставьте, — сказала она дрожащими губами и замолчала. — Это верно. Лучше повешусь.
Nekhludoff felt that in this refusal there was hatred and unforgiving resentment, but there was also something besides, something good. This confirmation of the refusal in cold blood at once quenched all the doubts in Nekhludoff’s bosom, and brought back the serious, triumphant emotion he had felt in relation to Katusha.
Нехлюдов чувствовал, что в этом отказе ее была ненависть к нему, непрощенная обида, но было что-то и другое — хорошее и важное. Это в совершенно спокойном состоянии подтверждение своего прежнего отказа сразу уничтожило в душе Нехлюдова все его сомнения и вернуло его к прежнему серьезному, торжественному и умиленному состоянию.
“Katusha, what I have said I will again repeat,” he uttered, very seriously. “I ask you to marry me. If you do not wish it, and for as long as you do not wish it, I shall only continue to follow you, and shall go where you are taken.”
— Катюша, как я сказал, так и говорю, — произнес он особенно серьезно. — Я прошу тебя выйти за меня замуж. Если же ты не хочешь, и пока не хочешь, я, так же как и прежде, буду там, где ты будешь, и поеду туда, куда тебя повезут.
“That is your business. I shall not say anything more,” she answered, and her lips began to tremble again.
— Это ваше дело, я больше говорить не буду, — сказала она, и опять губы ее задрожали.
He, too, was silent, feeling unable to speak.
Он тоже молчал, чувствуя себя не в силах говорить.
“I shall now go to the country, and then to Petersburg,” he said, when he was quieter again. “I shall do my utmost to get your--our case, I mean, reconsidered, and by the help of God the sentence may be revoked.”
— Я теперь еду в деревню, а потом поеду в Петербург, — сказал он, наконец оправившись. — Буду хлопотать по вашему, по нашему делу, и, Бог даст, отменят приговор.
“And if it is not revoked, never mind. I have deserved it, if not in this case, in other ways,” she said, and he saw how difficult it was for her to keep down her tears. “Well, have you seen Menshoff?” she suddenly asked, to hide her emotion. “It’s true they are innocent, isn’t it?”
— И не отменят — всё равно. Я не за это, так за другое того стою... — сказала она, и он видел, какое большое усилие она сделала, чтобы удержать слезы. — Ну что же, видели Меньшова? — спросила она вдруг, чтобы скрыть свое волнение. — Правда ведь, что они не виноваты?
“Yes, I think so.”
— Да, я думаю.
“Such a splendid old woman,” she said.
— Такая чудесная старушка, — сказала она.
There was another pause.
Он рассказал ей всё, что узнал от Меньшова, и спросил, не нужно ли ей чего; она ответила, что ничего не нужно. Они опять помолчали.
“Well, and as to the hospital?” she suddenly said, and looking at him with her squinting eyes. “If you like, I will go, and I shall not drink any spirits, either.”
— Ну, а насчет больницы, — вдруг сказала она, взглянув на него своим косым взглядом, — если вы хотите, я пойду и вина тоже не буду пить...
Nekhludoff looked into her eyes. They were smiling.
Нехлюдов молча посмотрел ей в глаза. Глаза ее улыбались.
“Yes, yes, she is quite a different being,” Nekhludoff thought. After all his former doubts, he now felt something he had never before experienced--the certainty that love is invincible. When Maslova returned to her noisome cell after this interview, she took off her cloak and sat down in her place on the shelf bedstead with her hands folded on her lap. In the cell were only the consumptive woman, the Vladimir woman with her baby, Menshoff’s old mother, and the watchman’s wife. The deacon’s daughter had the day before been declared mentally diseased and removed to the hospital. The rest of the women were away, washing clothes. The old woman was asleep, the cell door stood open, and the watchman’s children were in the corridor outside. The Vladimir woman, with her baby in her arms, and the watchman’s wife, with the stocking she was knitting with deft fingers, came up to Maslova. “Well, have you had a chat?” they asked. Maslova sat silent on the high bedstead, swinging her legs, which did not reach to the floor.
— Это очень хорошо, — только мог сказать он и простился с нею. «Да, да, она совсем другой человек», — думал Нехлюдов, испытывая после прежних сомнений совершенно новое, никогда не испытанное им чувство уверенности в непобедимости любви. ———— Вернувшись после этого свидания в свою вонючую камеру. Маслова сняла халат и села на свое место нар, опустив руки на колена. В камере были только: чахоточная владимирская с грудным ребенком, старушка Меньшова и сторожиха с двумя детьми. Дьячкову дочь вчера признали душевно больной и отправили в больницу. Остальные же все женщины стирали. Старушка лежала на нарах и спала; дети были в коридоре, дверь в который была отворена. Владимирская с ребенком на руках и сторожиха с чулком, который она не переставала вязать быстрыми пальцами, подошли к Масловой. — Ну, что, повидались? — спросили они. Маслова, не отвечая, сидела на высоких нарах, болтая недостающими до полу ногами.
“What’s the good of snivelling?” said the watchman’s wife. “The chief thing’s not to go down into the dumps. Eh, Katusha? Now, then!” and she went on, quickly moving her fingers.
—Чего рюмишь? — сказала сторожиха. — Пуще всего не впадай духом. Эх, Катюха! Ну! — сказала она, быстро шевеля пальцами.
Maslova did not answer.
Маслова не отвечала.
“And our women have all gone to wash,” said the Vladimir woman. “I heard them say much has been given in alms to-day. Quite a lot has been brought.”
— А наши стирать пошли. Сказывали, нынче подаяние большое. Наносили много, говорят, — сказала владимирская.
“Finashka,” called out the watchman’s wife, “where’s the little imp gone to?”
— Финашка! — закричала сторожиха в дверь. — Куда, постреленок, забежал.
She took a knitting needle, stuck it through both the ball and the stocking, and went out into the corridor.
И она вынула одну спицу и, воткнув ее в клубок и чулок, вышла в коридор.
At this moment the sound of women’s voices was heard from the corridor, and the inmates of the cell entered, with their prison shoes, but no stockings on their feet. Each was carrying a roll, some even two. Theodosia came at once up to Maslova.
В это время послышался шум шагов и женский говор в коридоре, и обитательницы камеры в котах на босу ногу вошли в нее, каждая неся по калачу, а некоторые и по два. Федосья тотчас же подошла к Масловой.
“What’s the matter; is anything wrong?” Theodosia asked, looking lovingly at Maslova with her clear, blue eyes. “This is for our tea,” and she put the rolls on a shelf.
— Что ж, али что не ладно? — спросила Федосья, своими ясными голубыми глазами любовно глядя на Маслову. — А вот нам к чаю, — и она стала укладывать калачи на полочку.
“Why, surely he has not changed his mind about marrying?” asked Korableva.
— Что ж, или раздумал жениться? — сказала Кораблева.
“No, he has not, but I don’t wish to,” said Maslova, “and so I told him.”
— Нет, не раздумал, да я не хочу, — сказала Маслова. — Так и сказала.
“More fool you!” muttered Korableva in her deep tones.
— Вот и дура! — сказала своим басом Кораблева.
“If one’s not to live together, what’s the use of marrying?” said Theodosia.
— Что ж, коли не жить вместе, на кой ляд жениться?— сказала Федосья.
“There’s your husband--he’s going with you,” said the watchman’s wife.
— Да ведь вот твой муж идет же с тобой, — сказала сторожиха.
“Well, of course, we’re married,” said Theodosia. “But why should he go through the ceremony if he is not to live with her?”
— Что ж, мы с ним в законе, — сказала Федосья. — А ему зачем закон принимать, коли не жить?
“Why, indeed! Don’t be a fool! You know if he marries her she’ll roll in wealth,” said Korableva.
— Во дура! Зачем? Да женись он, так он озолотит ее.
“He says, ‘Wherever they take you, I’ll follow,’” said Maslova. “If he does, it’s well; if he does not, well also. I am not going to ask him to. Now he is going to try and arrange the matter in Petersburg. He is related to all the Ministers there. But, all the same, I have no need of him,” she continued.
— Он сказал: «куда бы тебя ни послали, я за тобой поеду», — сказала Маслова. — Поедет — поедет, не поедет — не поедет. Я просить не стану. Теперь он в Петербург едет хлопотать. У него там все министры родные, — продолжала она, — только всё-таки не нуждаюсь я им.
“Of course not,” suddenly agreed Korableva, evidently thinking about something else as she sat examining her bag. “Well, shall we have a drop?” “You have some,” replied Maslova. “I won’t.” END OF BOOK I.
— Известное дело! — вдруг согласилась Кораблева, разбирая свой мешок и, очевидно, думая о другом. — Что же, винца выпьем? — Я не стану, — отвечала Маслова. — Пейте сами.
BOOK II.
Конец первой части.