Again striking his head against both doors, Nekhludoff went out into the street, where the pink and the white boys were waiting for him. A few newcomers were standing with them. Among the women, of whom several had babies in their arms, was the thin woman with the baby who had the patchwork cap on its head. She held lightly in her arms the bloodless infant, who kept strangely smiling all over its wizened little face, and continually moving its crooked thumbs. Nekhludoff knew the smile to be one of suffering. He asked who the woman was.
Ударившись еще раз головой об обе двери в избе и в сенях, Нехлюдов вышел на улицу. Ребята: белый, дымчатый и розовый дожидались его. Еще несколько новых пристало к ним. Дожидалось и несколько женщин с грудными детьми, и между ними была и та худая женщина, которая легко держала на руке бескровного ребеночка в скуфеечке из лоскутиков. Ребенок этот не переставая странно улыбался всем своим старческим личиком и всё шевелил напряженно искривленными большими пальцами. Нехлюдов знал, что это была улыбка страдания. Он спросил, кто была эта женщина.
“It is that very Anisia I told you about,” said the elder boy.
— Это самая Анисья, что я тебе говорил, — сказал старший мальчик.
Nekhludoff turned to Anisia.
Нехлюдов обратился к Анисье.
“How do you live?” he asked. “By what means do you gain your livelihood?”
— Как ты живешь? — спросил он. — Чем кормишься?
“How do I live? I go begging,” said Anisia, and began to cry.
— Как живу? Побираюсь, — сказала Анисья и заплакала.
Nekhludoff took out his pocket-book, and gave the woman a 10-rouble note. He had not had time to take two steps before another woman with a baby caught him up, then an old woman, then another young one. All of them spoke of their poverty, and asked for help. Nekhludoff gave them the 60 roubles--all in small notes--which he had with him, and, terribly sad at heart, turned home, i.e., to the foreman’s house. The foreman met Nekhludoff with a smile, and informed him that the peasants would come to the meeting in the evening. Nekhludoff thanked him, and went straight into the garden to stroll along the paths strewn over with the petals of apple-blossom and overgrown with weeds, and to think over all he had seen.
Старческий же ребенок весь расплылся в улыбку, изгибая свои, как червячки, тоненькие ножки. Нехлюдов достал бумажник и дал 10 рублей женщине. Не успел он сделать двух шагов, как его догнала другая женщина с ребенком, потом старуха, потом еще женщина. Все говорили о своей нищете и просили помочь им. Нехлюдов роздал те шестьдесят рублей мелкими бумажками, которые были у него в бумажнике, и с страшной тоскою в сердце вернулся домой, т. е. во флигель приказчика. Приказчик, улыбаясь, встретил Нехлюдова с известием, что мужики соберутся вечером. Нехлюдов поблагодарил его и, не входя в комнаты, пошел ходить в сад по усыпанным белыми лепестками яблочных цветов заросшим дорожкам, обдумывая всё то, что он видел.
At first all was quiet, but soon Nekhludoff heard from behind the foreman’s house two angry women’s voices interrupting each other, and now and then the voice of the ever-smiling foreman. Nekhludoff listened.
Сначала около флигеля было тихо, но потом Нехлюдов услыхал у приказчика во флигеле два перебивавшие друг друга озлобленные голоса женщин, из-за которых только изредка слышался спокойный голос улыбающегося приказчика. Нехлюдов прислушался.
“My strength’s at an end. What are you about, dragging the very cross [those baptized in the Russo-Greek Church always wear a cross round their necks] off my neck,” said an angry woman’s voice.
— Сила моя не берет, что же ты крест с шеи тащишь? — говорил один озлобленный бабий голос.
“But she only got in for a moment,” said another voice. “Give it her back, I tell you. Why do you torment the beast, and the children, too, who want their milk?”
— Да ведь только забежала, — говорил другой голос. — Отдай, говорю. А то что же мучаешь и скотину и ребят без молока.
“Pay, then, or work it off,” said the foreman’s voice.
— Заплати или отработай, — отвечал спокойный голос приказчика.
Nekhludoff left the garden and entered the porch, near which stood two dishevelled women--one of them pregnant and evidently near her time. On one of the steps of the porch, with his hands in the pockets of his holland coat, stood the foreman. When they saw the master, the women were silent, and began arranging the kerchiefs on their heads, and the foreman took his hands out of his pockets and began to smile. This is what had happened. From the foreman’s words, it seemed that the peasants were in the habit of letting their calves and even their cows into the meadow belonging to the estate. Two cows belonging to the families of these two women were found in the meadow, and driven into the yard. The foreman demanded from the women 30 copecks for each cow or two days’ work. The women, however, maintained that the cows had got into the meadow of their own accord; that they had no money, and asked that the cows, which had stood in the blazing sun since morning without food, piteously lowing, should be returned to them, even if it had to be on the understanding that the price should be worked off later on.
Нехлюдов вышел из сада и подошел к крыльцу, у которого стояли две растрепанные бабы, из которых одна, очевидно, была на сносе беременна. На ступеньках крыльца, сложив руки в карманы парусинного пальто, стоял приказчик. Увидав барина, бабы замолчали и стали оправлять сбившиеся платки на головах, а приказчик вынул руки из карманов и стал улыбаться. Дело было в том, что мужики, как это говорил приказчик, нарочно пускали своих телят и даже коров на барский луг. И вот две коровы из дворов этих баб были пойманы в лугу и загнаны. Приказчик требовал с баб по 30 копеек с коровы или два дня отработки. Бабы же утверждали, во-первых, что коровы их только зашли, во-вторых, что денег у них нет, и, в-третьих, хотя бы и за обещание отработки, требовали немедленного возвращения коров, стоявших с утра на варке без корма и жалобно мычавших.
“How often have I not begged of you,” said the smiling foreman, looking back at Nekhludoff as if calling upon him to be a witness, “if you drive your cattle home at noon, that you should have an eye on them?”
— Сколько честью просил, — говорил улыбающийся приказчик, оглядываясь на Нехлюдова, как бы призывая его в свидетели, — если пригоняете в обед, так смотрите за своей скотиной.
“I only ran to my little one for a bit, and they got away.”
— Только побежала к малому, а они ушли.
“Don’t run away when you have undertaken to watch the cows.”
— А не уходи, коли взялась стеречь.
“And who’s to feed the little one? You’d not give him the breast, I suppose?” said the other woman. “Now, if they had really damaged the meadow, one would not take it so much to heart; but they only strayed in a moment.”
— А малого кто накормит? Ты ему сиську не дашь. — Добро бы вправду потравила луга, и живот бы не болел, а то только зашла, — говорила другая.
“All the meadows are damaged,” the foreman said, turning to Nekhludoff. “If I exact no penalty there will be no hay.”
— Все луга стравили, — обращался приказчик к Нехлюдову. — Если не взыскивать, ничего сена не будет.
“There, now, don’t go sinning like that; my cows have never been caught there before,” shouted the pregnant woman.
— Эх, не греши, — закричала беременная. — Мои никогда не попадались.
“Now that one has been caught, pay up or work it off.”
— Ну, а попались, отдай или отработай.
“All right, I’ll work it off; only let me have the cow now, don’t torture her with hunger,” she cried, angrily. “As it is, I have no rest day or night. Mother-in-law is ill, husband taken to drink; I’m all alone to do all the work, and my strength’s at an end. I wish you’d choke, you and your working it off.”
— Ну, и отработаю, отпусти корову-то, не мори голодом, — злобно прокричала она. — И так ни дня ни ночи отдыха нет. Свекровь больная. Муж закатился. Одна поспеваю во все концы, а силы нет. Подавись ты отработкой своей.
Nekhludoff asked the foreman to let the women take the cows, and went back into the garden to go on thinking out his problem, but there was nothing more to think about. Everything seemed so clear to him now that he could not stop wondering how it was that everybody did not see it, and that he himself had for such a long while not seen what was so clearly evident. The people were dying out, and had got used to the dying-out process, and had formed habits of life adapted to this process: there was the great mortality among the children, the over-working of the women, the under-feeding, especially of the aged. And so gradually had the people come to this condition that they did not realise the full horrors of it, and did not complain. Therefore, we consider their condition natural and as it should be. Now it seemed as clear as daylight that the chief cause of the people’s great want was one that they themselves knew and always pointed out, i.e., that the land which alone could feed them had been taken from them by the landlords. And how evident it was that the children and the aged died because they had no milk, and they had no milk because there was no pasture land, and no land to grow corn or make hay on. It was quite evident that all the misery of the people or, at least by far the greater part of it, was caused by the fact that the land which should feed them was not in their hands, but in the hands of those who, profiting by their rights to the land, live by the work of these people. The land so much needed by men was tilled by these people, who were on the verge of starvation, so that the corn might be sold abroad and the owners of the land might buy themselves hats and canes, and carriages and bronzes, etc. He understood this as clearly as he understood that horses when they have eaten all the grass in the inclosure where they are kept will have to grow thin and starve unless they are put where they can get food off other land. This was terrible, and must not go on. Means must be found to alter it, or at least not to take part in it. “And I will find them,” he thought, as he walked up and down the path under the birch trees. In scientific circles, Government institutions, and in the papers we talk about the causes of the poverty among the people and the means of ameliorating their condition; but we do not talk of the only sure means which would certainly lighten their condition, i.e., giving back to them the land they need so much. Henry George’s fundamental position recurred vividly to his mind and how he had once been carried away by it, and he was surprised that he could have forgotten it. The earth cannot be any one’s property; it cannot be bought or sold any more than water, air, or sunshine. All have an equal right to the advantages it gives to men. And now he knew why he had felt ashamed to remember the transaction at Kousminski. He had been deceiving himself. He knew that no man could have a right to own land, yet he had accepted this right as his, and had given the peasants something which, in the depth of his heart, he knew he had no right to. Now he would not act in this way, and would alter the arrangement in Kousminski also. And he formed a project in his mind to let the land to the peasants, and to acknowledge the rent they paid for it to be their property, to be kept to pay the taxes and for communal uses. This was, of course, not the single-tax system, still it was as near an approach to it as could be had under existing circumstances. His chief consideration, however, was that in this way he would no longer profit by the possession of landed property.
Нехлюдов попросил приказчика отпустить коров, а сам ушел опять в сад додумывать свою думу, но думать теперь уже нечего было. Всё это было ему теперь так ясно, что он не мог достаточно удивляться тому, как люди не видят и он сам так долго не видел того, что так очевидно ясно. «Народ вымирает, привык к своему вымиранию, среди него образовались приемы жизни, свойственные вымиранью, — умирание детей, сверхсильная работа женщин, недостаток пищи для всех, особенно для стариков. И так понемногу приходил народ в это положение, что он сам не видит всего ужаса его и не жалуется на него. А потому и мы считаем, что положение это естественно и таким и должно быть». Теперь ему было ясно, как день, что главная причина народной нужды, сознаваемая и всегда выставляемая самим народом, состояла в том, что у народа была отнята землевладельцами та земля, с которой одной он мог кормиться. А между тем ясно совершенно, что дети и старые люди мрут оттого, что у них нет молока, а нет молока потому, что нет земли, чтобы пасти скотину и собирать хлеб и сено. Совершенно ясно, что всё бедствие народа или, по крайней мере, главная, ближайшая причина бедствия народа в том, что земля, которая кормит его, не в его руках, а в руках людей, которые, пользуясь этим правом на землю, живут трудами этого народа. Земля же, которая так необходима ему, что люди мрут от отсутствия ее, обрабатывается этими же доведенными до крайней нужды людьми для того, чтобы хлеб с нее продавался за границу и владельцы земли могли бы покупать себе шляпы, трости, коляски, бронзы и т.п. Это было ему теперь так же ясно, как ясно было то, что лошади, запертые в ограде, в которой они съели всю траву под ногами, будут худы и будут мереть от голода, пока им не дадут возможности пользоваться той землей, на которой они могут найти себе корм... И это ужасно и никак не может и не должно быть. И надо найти средства, для того чтобы этого не было, или, по крайней мере, самому не участвовать в этом. «И я непременно найду их, — думал он, ходя взад и вперед по ближайшей березовой аллее. — В ученых обществах, правительственных учреждениях и газетах толкуем о причинах бедности народа и средствах поднятия его, только не о том одном несомненном средстве, которое наверное поднимет народ и состоит в том, чтобы перестать отнимать у него необходимую ему землю. — И он живо вспомнил основные положения Генри Джорджа и свое увлечение им и удивлялся на то, как он мог забыть всё это. — Не может земля быть предметом собственности, не может она быть предметом купли и продажи, как вода, как воздух, как лучи солнца. Все имеют одинаковое право на землю и на все преимущества, которые она дает людям». И он понял теперь, почему ему было стыдно вспоминать свое устройство дел в Кузминском. Он обманывал сам себя. Зная, что человек не может иметь права на землю, он признал это право за собой и подарил крестьянам часть того, на что он знал в глубине души, что не имел права. Теперь он не сделает этого и изменит то, что он сделал в Кузминском. И он составил в голове своей проект, состоящий в том, чтобы отдать землю крестьянам в наем за ренту, а ренту признать собственностью этих же крестьян, с тем чтобы они платили эти деньги и употребляли их на подати и на дела общественные. Это не было Single-tax, но было наиболее возможное при теперешнем порядке приближение к ней. Главное же было то, что он отказывался от пользования правом земельной собственности.
When he returned to the house the foreman, with a specially pleasant smile, asked him if he would not have his dinner now, expressing the fear that the feast his wife was preparing, with the help of the girl with the earrings, might be overdone.
Когда он пришел в дом, приказчик, особенно радостно улыбаясь, предложил обедать, выражая опасение, чтобы не переварилось и не пережарилось приготовленное его женой с помощью девицы с пушками угощение.
The table was covered with a coarse, unbleached cloth and an embroidered towel was laid on it in lieu of a napkin. A vieux-saxe soup tureen with a broken handle stood on the table, full of potato soup, the stock made of the fowl that had put out and drawn in his black leg, and was now cut, or rather chopped, in pieces, which were here and there covered with hairs. After the soup more of the same fowl with the hairs was served roasted, and then curd pasties, very greasy, and with a great deal of sugar. Little appetising as all this was, Nekhludoff hardly noticed what he was eating; he was occupied with the thought which had in a moment dispersed the sadness with which he had returned from the village.
Стол был накрыт суровой скатертью, вышитое полотенце было вместо салфетки, и на столе в vieux-saxe, с отбитой ручкой суповой чашке был картофельный суп с тем самым петухом, который выставлял то одну, то другую черную ногу и теперь был разрезан, даже разрублен на куски, во многих местах покрытые волосами. После супа был тот же петух с поджаренными волосами и творожники с большим количеством масла и сахара. Как ни мало вкусно всё это было, Нехлюдов ел, не замечая того, чтò ест: так он был занят своею мыслью, сразу разрешившею ту тоску, с которой он пришел с деревни.
The foreman’s wife kept looking in at the door, whilst the frightened maid with the earrings brought in the dishes; and the foreman smiled more and more joyfully, priding himself on his wife’s culinary skill. After dinner, Nekhludoff succeeded, with some trouble, in making the foreman sit down. In order to revise his own thoughts, and to express them to some one, he explained his project of letting the land to the peasants, and asked the foreman for his opinion. The foreman, smiling as if he had thought all this himself long ago, and was very pleased to hear it, did not really understand it at all. This was not because Nekhludoff did not express himself clearly, but because according to this project it turned out that Nekhludoff was giving up his own profit for the profit of others, and the thought that every one is only concerned about his own profit, to the harm of others, was so deeply rooted in the foreman’s conceptions that he imagined he did not understand something when Nekhludoff said that all the income from the land must be placed to form the communal capital of the peasants.
Жена приказчика выглядывала из двери в то время, как испуганная девушка с пушками подавала блюдо, а сам приказчик, гордясь искусством своей жены, всё более и более радостно улыбался. После обеда Нехлюдов с усилием усадил приказчика и, для того, чтобы проверить себя и вместе с тем высказать кому-нибудь то, что его так занимало, передал ему свой проект отдачи земли крестьянам и спрашивал его мнение об этом. Приказчик улыбался, делая вид, что он это самое давно думал и очень рад слышать, но в сущности ничего не понимал, очевидно не оттого, что Нехлюдов неясно выражался, но оттого, что по этому проекту выходило то, что Нехлюдов отказывался от своей выгоды для выгоды других, а между тем истина о том, что всякий человек заботится только о своей выгоде в ущерб выгоде других людей, так укоренилась в сознании приказчика, что он предполагал, что чего-нибудь не понимает, когда Нехлюдов говорил о том, что весь доход с земли должен поступать в общественный капитал крестьян.
“Oh, I see; then you, of course, will receive the percentages from that capital,” said the foreman, brightening up.
— Понял. Вы, значит, процент с этого капитала будете получать? — сказал он, совсем просияв.
“Dear me! no. Don’t you see, I am giving up the land altogether.”
— Да нет же. Вы поймите, что земля не может быть предметом собственности отдельных лиц. — Это верно! — И всё то, что дает земля, поэтому принадлежит всем.
“But then you will not get any income,” said the foreman, smiling no longer.
— Так ведь дохода вам уже не будет? — спросил, перестав улыбаться, приказчик.
“Yes, I am going to give it up.”
— Да я и отказываюсь.
The foreman sighed heavily, and then began smiling again. Now he understood. He understood that Nekhludoff was not quite normal, and at once began to consider how he himself could profit by Nekhludoff’s project of giving up the land, and tried to see this project in such a way that he might reap some advantage from it. But when he saw that this was impossible he grew sorrowful, and the project ceased to interest him, and he continued to smile only in order to please the master. Seeing that the foreman did not understand him, Nekhludoff let him go and sat down by the window-sill, that was all cut about and inked over, and began to put his project down on paper.
Приказчик тяжело вздохнул и потом опять стал улыбаться. Теперь он понял. Он понял, что Нехлюдов человек не вполне здравый, и тотчас же начал искать в проекте Нехлюдова, отказывавшегося от земли, возможность личной пользы и непременно хотел понять проект так, чтобы ему можно было воспользоваться отдаваемой землей. Когда же он понял, что и это невозможно, он огорчился и перестал интересоваться проектом, и только для того, чтобы угодить хозяину, продолжал улыбаться. Видя, что приказчик не понимает его, Нехлюдов отпустил его, а сам сел за изрезанный и залитый чернилами стол и занялся изложением на бумаге своего проекта.
The sun went down behind the limes, that were covered with fresh green, and the mosquitoes swarmed in, stinging Nekhludoff. Just as he finished his notes, he heard the lowing of cattle and the creaking of opening gates from the village, and the voices of the peasants gathering together for the meeting. He told the foreman not to call the peasants up to the office, as he meant to go into the village himself and meet the men where they would assemble. Having hurriedly drank a cup of tea offered him by the foreman, Nekhludoff went to the village.
Солнце спустилось уже за только-что распустившиеся липы, и комары роями влетали в горницу и жалили Нехлюдова. Когда он в одно и то же время кончил свою записку и услыхал из деревни доносившиеся звуки блеяния стада, скрипа отворяющихся ворот и говора мужиков, собравшихся на сходке, Нехлюдов сказал приказчику, что не надо мужиков звать к конторе, а что он сам пойдет на деревню, к тому двору, где они соберутся. Выпив наскоро предложенный приказчиком стакан чаю, Нехлюдов пошел на деревню.