From the crowd assembled in front of the house of the village elder came the sound of voices; but as soon as Nekhludoff came up the talking ceased, and all the peasants took off their caps, just as those in Kousminski had done. The peasants here were of a much poorer class than those in Kousminski. The men wore shoes made of bark and homespun shirts and coats. Some had come straight from their work in their shirts and with bare feet.
Над толпой у двора старосты стоял говор, но как только Нехлюдов подошел, говор утих, и крестьяне, так же как и в Кузминском, все друг за другом поснимали шапки. Крестьяне этой местности были гораздо серее крестьян Кузминского; как девки и бабы носили пушки в ушах, так и мужики были почти все в лаптях и самодельных рубахах и кафтанах. Некоторые были босые, в одних рубахах, как пришли с работы.
Nekhludoff made an effort, and began his speech by telling the peasants of his intention to give up his land to them altogether. The peasants were silent, and the expression on their faces did not undergo any change.
Нехлюдов сделал усилие над собой и начал свою речь тем, что объявил мужикам о своем намерении отдать им землю совсем. Мужики молчали, и в выражении их лиц не произошло никакого изменения.
“Because I hold,” said Nekhludoff, “and believe that every one has a right to the use of the land.”
— Потому что я считаю, — краснея говорил Нехлюдов, — что землею не должно владеть тому, кто на ней не работает, и что каждый имеет право пользоваться землею.
“That’s certain. That’s so, exactly,” said several voices.
— Известное дело. Это так точно, как есть, — послышались голоса мужиков.
Nekhludoff went on to say that the revenue from the land ought to be divided among all, and that he would therefore suggest that they should rent the land at a price fixed by themselves, the rent to form a communal fund for their own use. Words of approval and agreement were still to be heard, but the serious faces of the peasants grew still more serious, and the eyes that had been fixed on the gentleman dropped, as if they were unwilling to put him to shame by letting him see that every one had understood his trick, and that no one would be deceived by him.
Нехлюдов продолжал говорить о том, как доход земли должен быть распределен между всеми, и потому он предлагает им взять землю и платить зa нее цену, какую они назначат, в общественный капитал, которым они же будут пользоваться. Продолжали слышаться слова одобрения и согласия, но серьезные лица крестьян становились всё серьезнее и серьезнее, и глаза, смотревшие прежде на барина, опускались вниз, как бы не желая стыдить его в том, что хитрость его понята всеми, и он никого не обманет.
Nekhludoff spoke clearly, and the peasants were intelligent, but they did not and could not understand him, for the same reason that the foreman had so long been unable to understand him. They were fully convinced that it is natural for every man to consider his own interest. The experience of many generations had proved to them that the landlords always considered their own interest to the detriment of the peasants. Therefore, if a landlord called them to a meeting and made them some kind of a new offer, it could evidently only be in order to swindle them more cunningly than before.
Нехлюдов говорил довольно ясно, и мужики были люди понятливые; но его не понимали и не могли понять по той самой причине, по которой приказчик долго не понимал. Они были несомненно убеждены в том, что всякому человеку свойственно соблюдать свою выгоду. Про помещиков же они давно уже по опыту нескольких поколений знали, что помещик всегда соблюдает свою выгоду в ущерб крестьянам. И потому, если помещик призывает их и предлагает что-то новое, то, очевидно, для того, чтобы как-нибудь еще хитрее обмануть их.
“Well, then, what are you willing to rent the land at?” asked Nekhludoff.
— Ну, что же, по скольку вы думаете обложить землю? — спросил Нехлюдов.
“How can we fix a price? We cannot do it. The land is yours, and the power is in your hands,” answered some voices from among the crowd.
— Что же нам обкладывать? Мы этого не можем. Земля ваша и власть ваша, — отвечали из толпы.
“Oh, not at all. You will yourselves have the use of the money for communal purposes.”
— Да нет, вы сами будете пользоваться этими деньгами на общественные нужды.
“We cannot do it; the commune is one thing, and this is another.”
— Мы этого не можем. Общество сама собой, а это опять сама собой.
“Don’t you understand?” said the foreman, with a smile (he had followed Nekhludoff to the meeting), “the Prince is letting the land to you for money, and is giving you the money back to form a capital for the commune.”
— Вы поймите, — желая разъяснить дело, улыбаясь, сказал пришедший за Нехлюдовым приказчик, — что князь отдает вам землю за деньги, а деньги эти самые опять в ваш же капитал, на общество отдаются.
“We understand very well,” said a cross, toothless old man, without raising his eyes. “Something like a bank; we should have to pay at a fixed time. We do not wish it; it is hard enough as it is, and that would ruin us completely.”
— Мы очень хорошо понимаем, — сказал беззубый сердитый старик, не поднимая глаз. — В роде как у банке, только мы платить должны у срок. Мы этого не желаем, потому и так нам тяжело, а то, значит, вовсе разориться.
“That’s no go. We prefer to go on the old way,” began several dissatisfied, and even rude, voices.
— Ни к чему это. Мы лучше попрежнему, — заговорили недовольные и даже грубые голоса.
The refusals grew very vehement when Nekhludoff mentioned that he would draw up an agreement which would have to be signed by him and by them.
Особенно горячо стали отказываться, когда Нехлюдов упомянул о том, что составит условие, в котором подпишется он, и они должны будут подписаться.
“Why sign? We shall go on working as we have done hitherto. What is all this for? We are ignorant men.”
— Что ж подписываться? Мы так, как работали, так и будем работать. А это к чему ж? Мы люди темные.
“We can’t agree, because this sort of thing is not what we have been used to. As it was, so let it continue to be. Only the seeds we should like to withdraw.”
— Не согласны, потому дело непривычное. Как было, так и пускай будет. Семена бы только отменить, — послышались голоса.
This meant that under the present arrangement the seeds had to be provided by the peasants, and they wanted the landlord to provide them.
Отменить семена значило то, что при теперешнем порядке семена на испольный посев полагались крестьянские, а они просили, чтоб семена были господские.
“Then am I to understand that you refuse to accept the land?” Nekhludoff asked, addressing a middle-aged, barefooted peasant, with a tattered coat, and a bright look on his face, who was holding his worn cap with his left hand, in a peculiarly straight position, in the same way soldiers hold theirs when commanded to take them off.
— Вы, стало быть, отказываетесь, не хотите взять землю? — спросил Нехлюдов, обращаясь к нестарому, с сияющим лицом босому крестьянину в оборванном кафтане, который держал особенно прямо на согнутой левой руке свою разорванную шапку так, как держат солдаты свои шапки, когда по команде снимают их.
“Just so,” said this peasant, who had evidently not yet rid himself of the military hypnotism he had been subjected to while serving his time.
— Так точно, — проговорил этот, очевидно еще не освободившийся от гипнотизма солдатства крестьянин.
“It means that you have sufficient land,” said Nekhludoff.
— Стало быть, у вас достаточно земли? — сказал Нехлюдов.
“No, sir, we have not,” said the ex-soldier, with an artificially pleased look, carefully holding his tattered cap in front of him, as if offering it to any one who liked to make use of it.
— Никак нет-с, — отвечал с искусственно-веселым видом бывший солдат, старательно держа перед собою свою разорванную шапку, как будто предлагая ее всякому желающему воспользоваться ею.
“Well, anyhow, you’d better think over what I have said.” Nekhludoff spoke with surprise, and again repeated his offer.
— Ну, всё-таки вы обдумайте то, что я сказал вам, — говорил удивленный Нехлюдов и повторил свое предложение.
“We have no need to think about it; as we have said, so it will be,” angrily muttered the morose, toothless old man.
— Нам нечего думать: как сказали, так и будет, — сердито проговорил беззубый мрачный старик.
“I shall remain here another day, and if you change your minds, send to let me know.”
— Я завтра пробуду здесь день, — если передумаете, то пришлите ко мне сказать.
The peasants gave no answer.
Мужики ничего не ответили.
So Nekhludoff did not succeed in arriving at any result from this interview.
Так ничего и не мог добиться Нехлюдов и пошел назад в контору.
“If I might make a remark, Prince,” said the foreman, when they got home, “you will never come to any agreement with them; they are so obstinate. At a meeting these people just stick in one place, and there is no moving them. It is because they are frightened of everything. Why, these very peasants--say that white-haired one, or the dark one, who were refusing, are intelligent peasants. When one of them comes to the office and one makes him sit down to cup of tea it’s like in the Palace of Wisdom--he is quite diplomatist,” said the foreman, smiling; “he will consider everything rightly. At a meeting it’s a different man--he keeps repeating one and the same . . .”
— А я вам доложу, князь, — сказал приказчик, когда они вернулись домой, — что вы с ними не столкуетесь; народ упрямый. А как только он на сходке — он уперся, и не сдвинешь его. Потому, всего боится. Ведь эти самые мужики, хотя бы тот седой или черноватый, что не соглашался, — мужики умные. Когда придет в контору, посадишь его чай пить, — улыбаясь, говорил приказчик, — разговоришься — ума палата, министр, — всё обсудит как должно. А на сходке совсем другой человек, заладит одно...
“Well, could not some of the more intelligent men be asked to come here?” said Nekhludoff. “I would carefully explain it to them.”
— Так нельзя ли позвать сюда таких самых понятливых крестьян, несколько человек, — сказал Нехлюдов, — я бы им подробно растолковал.
“That can be done,” said the smiling foreman.
— Это можно, — сказал улыбающийся приказчик.
“Well, then, would you mind calling them here to-morrow?”
— Так вот, пожалуйста, позовите к завтрему.
“Oh, certainly I will,” said the foreman, and smiled still more joyfully. “I shall call them to-morrow.”
— Это всё возможно, на завтра соберу, — сказал приказчик и еще радостнее улыбнулся. ————
“Just hear him; he’s not artful, not he,” said a blackhaired peasant, with an unkempt beard, as he sat jolting from side to side on a well-fed mare, addressing an old man in a torn coat who rode by his side. The two men were driving a herd of the peasants’ horses to graze in the night, alongside the highroad and secretly, in the landlord’s forest.
— Ишь, ловкий какой! — говорил раскачивавшийся на сытой кобыле черный мужик с лохматой, никогда нерасчесываемой бородой ехавшему с ним рядом и звеневшему железными путами другому старому худому мужику в прорванном кафтане. Мужики ехали в ночное кормить лошадей на большой дороге и тайком в барском лесу.
“Give you the land for nothing--you need only sign--have they not done the likes of us often enough? No, my friend, none of your humbug. Nowadays we have a little sense,” he added, and began shouting at a colt that had strayed. He stopped his horse and looked round, but the colt had not remained behind; it had gone into the meadow by the roadside. “Bother that son of a Turk; he’s taken to getting into the landowner’s meadows,” said the dark peasant with the unkempt beard, hearing the cracking of the sorrel stalks that the neighing colt was galloping over as he came running back from the scented meadow.
— Даром землю отдам, только подпишись. Мало они нашего брата околпачивали. Нет, брат, шалишь, нынче мы и сами понимать стали, — добавил он и стал подзывать отбившегося стригуна-жеребенка. — Коняш, коняш! — кричал он, остановив лошадь и оглядываясь назад, но стригун был не назади, а сбоку, — ушел в луга. — Вишь, повадился, сукин кот, в барские луга, — проговорил черный мужик с лохматой бородой, услыхав треск конского щавеля, по которому с ржанием скакал из росистых, хорошо пахнувших болотом лугов отставший стригун.
“Do you hear the cracking? We’ll have to send the women folk to weed the meadow when there’s a holiday,” said the thin peasant with the torn coat, “or else we’ll blunt our scythes.”
— Слышь, зарастают луга, надо будет праздником бабенок послать испольные прополоть, — сказал худой мужик в прорванном кафтане, — а то косы порвешь.
“Sign,” he says. The unkempt man continued giving his opinion of the landlord’s speech. “‘Sign,’ indeed, and let him swallow you up.”
— Подпишись, говорит, — продолжал лохматый мужик свое суждение о речи барина. — Подпишись, он тебя живого проглотит.
“That’s certain,” answered the old man. And then they were silent, and the tramping of the horses’ feet along the highroad was the only sound to be heard.
— Это как есть, — ответил старый. И они ничего больше не говорили. Слышен был только топот лошадиных ног по жесткой дороге.