When Nekhludoff returned he found that the office had been arranged as a bedroom for him. A high bedstead, with a feather bed and two large pillows, had been placed in the room. The bed was covered with a dark red doublebedded silk quilt, which was elaborately and finely quilted, and very stiff. It evidently belonged to the trousseau of the foreman’s wife. The foreman offered Nekhludoff the remains of the dinner, which the latter refused, and, excusing himself for the poorness of the fare and the accommodation, he left Nekhludoff alone.
Вернувшись домой, Нехлюдов нашел в приготовленной для его ночлега конторе высокую постель с пуховиками, двумя подушками и красным-бордо двуспальным шелковым, мелко и узорно стеганым, негнувшимся одеялом — очевидно, приданое приказчицы. Приказчик предложил Нехлюдову остатки обеда, но, получив отказ и извинившись за плохое угощение и убранство, удалился, оставив Нехлюдова одного.
The peasants’ refusal did not at all bother Nekhludoff. On the contrary, though at Kousminski his offer had been accepted and he had even been thanked for it, and here he was met with suspicion and even enmity, he felt contented and joyful. It was close and dirty in the office. Nekhludoff went out into the yard, and was going into the garden, but he remembered: that night, the window of the maid-servant’s room, the side porch, and he felt uncomfortable, and did not like to pass the spot desecrated by guilty memories. He sat down on the doorstep, and breathing in the warm air, balmy with the strong scent of fresh birch leaves, he sat for a long time looking into the dark garden and listening to the mill, the nightingales, and some other bird that whistled monotonously in the bush close by. The light disappeared from the foreman’s window; in the cast, behind the barn, appeared the light of the rising moon, and sheet lightning began to light up the dilapidated house, and the blooming, over-grown garden more and more frequently. It began to thunder in the distance, and a black cloud spread over one-third of the sky. The nightingales and the other birds were silent. Above the murmur of the water from the mill came the cackling of geese, and then in the village and in the foreman’s yard the first cocks began to crow earlier than usual, as they do on warm, thundery nights. There is a saying that if the cocks crow early the night will be a merry one. For Nekhludoff the night was more than merry; it was a happy, joyful night. Imagination renewed the impressions of that happy summer which he had spent here as an innocent lad, and he felt himself as he had been not only at that but at all the best moments of his life. He not only remembered but felt as he had felt when, at the age of 14, he prayed that God would show him the truth; or when as a child he had wept on his mother’s lap, when parting from her, and promising to be always good, and never give her pain; he felt as he did when he and Nikolenka Irtenieff resolved always to support each other in living a good life and to try to make everybody happy.
Отказ крестьян нисколько не смутил Нехлюдова. Напротив, несмотря на то, что там, в Кузминском, его предложение приняли и всё время благодарили, а здесь ему выказали недоверие и даже враждебность, он чувствовал себя спокойным и радостным. В конторе было душно и нечисто. Нехлюдов вышел на двор и хотел итти в сад, но вспомнил ту ночь, окно в девичьей, заднее крыльцо — и ему неприятно было ходить по местам, оскверненным преступными воспоминаниями. Он сел опять на крылечко и, вдыхая в себя наполнивший теплый воздух крепкий запах молодого березового листа, долго глядел на темневший сад и слушал мельницу, соловьев и еще какую-то птицу, однообразно свистевшую в кусте у самого крыльца. В окне приказчика потушили огонь, на востоке, из-за сарая, зажглось зарево поднимающегося месяца, зарницы всё светлее и светлее стали озарять заросший цветущий сад и разваливающийся дом, послышался дальний гром, и треть неба задвинулась черною тучею. Соловьи и птицы замолкли. Из-за шума воды на мельнице послышалось гоготание гусей, а потом на деревне и на дворе приказчика стали перекликаться ранние петухи, как они обыкновенно раньше времени кричат в жаркие грозовые ночи. Есть поговорка, что петухи кричат рано к веселой ночи. Для Нехлюдова эта ночь была более, чем веселая. Это была для него радостная, счастливая ночь. Воображение возобновило перед ним впечатления того счастливого лета, которое он провел здесь невинным юношей, и он почувствовал себя теперь таким, каким он был не только тогда, но и во все лучшие минуты своей жизни. Он не только вспомнил, но почувствовал себя таким, каким он был тогда, когда он четырнадцатилетним мальчиком молился Богу, чтоб Бог открыл ему истину, когда плакал ребенком на коленях матери, расставаясь с ней и обещаясь ей быть всегда добрым и никогда не огорчать ее, — почувствовал себя таким, каким он был, когда они с Николенькой Иртеневым решали, что будут всегда поддерживать друг друга в доброй жизни и будут стараться сделать всех людей счастливыми.
He remembered how he had been tempted in Kousminski, so that he had begun to regret the house and the forest and the farm and the land, and he asked himself if he regretted them now, and it even seemed strange to think that he could regret them. He remembered all he had seen to-day; the woman with the children, and without her husband, who was in prison for having cut down trees in his (Nekhludoff’s) forest, and the terrible Matrona, who considered, or at least talked as if she considered, that women of her position must give themselves to the gentlefolk; he remembered her relation to the babies, the way in which they were taken to the Foundlings’ Hospital, and the unfortunate, smiling, wizened baby with the patchwork cap, dying of starvation. And then he suddenly remembered the prison, the shaved heads, the cells, the disgusting smells, the chains, and, by the side of it all, the madly lavish city lift of the rich, himself included. The bright moon, now almost full, rose above the barn. Dark shadows fell across the yard, and the iron roof of the ruined house shone bright. As if unwilling to waste this light, the nightingales again began their trills.
Он вспомнил теперь, как в Кузминском на него нашло искушение, и он стал жалеть и дом, и лес, и хозяйство, и землю и спросил себя теперь: жалеет ли он? И ему даже странно было, что он мог жалеть. Он вспомнил всё, что он видел нынче: и женщину с детьми без мужа, посаженного в острог за порубку в его, Нехлюдовском, лесу, и ужасную Матрену, считавшую или, по крайней мере, говорившую, что женщины их состояния должны отдаваться в любовницы господам; вспомнил отношение ее к детям, приемы отвоза их в воспитательный дом, и этот несчастный, старческий, улыбающийся, умирающий от недокорма ребенок в скуфеечке; вспомнил эту беременную, слабую женщину, которую должны были заставить работать на него за то, что она, измученная трудами, не усмотрела за своей голодной коровой. И тут же вспомнил острог, бритые головы, камеры, отвратительный запах, цепи и рядом с этим — безумную роскошь своей и всей городской, столичной, господской жизни. Всё было совсем ясно и несомненно. Светлый месяц, почти полный, вышел из-за сарая, и через двор легли черные тени, и заблестело железо на крыше разрушающегося дома. И как будто не желая пропустить этот свет, замолкший соловей засвистал и защелкал из сада.
Nekhludoff called to mind how he had begun to consider his life in the garden of Kousminski when deciding what he was going to do, and remembered how confused he had become, how he could not arrive at any decision, how many difficulties each question had presented. He asked himself these questions now, and was surprised how simple it all was. It was simple because he was not thinking now of what would be the results for himself, but only thought of what he had to do. And, strange to say, what he had to do for himself he could not decide, but what he had to do for others he knew without any doubt. He had no doubt that he must not leave Katusha, but go on helping her. He had no doubt that he must study, investigate, clear up, understand all this business concerning judgment and punishment, which he felt he saw differently to other people. What would result from it all he did not know, but he knew for certain that he must do it. And this firm assurance gave him joy.
Нехлюдов вспомнил, как он в Кузминском стал обдумывать свою жизнь, решать вопросы о том, что и как он будет делать, и вспомнил, как он запутался в этих вопросах и не мог решить их: столько было соображений по каждому вопросу. Он теперь задал себе эти вопросы и удивился, как всё было просто. Было просто потому, что он теперь не думал о том, что с ним произойдет, и его даже не интересовало это, а думал только о том, чтò он должен делать. И удивительное дело, что нужно для себя, он никак не мог решить, а что нужно делать для других, он знал несомненно. Он знал теперь несомненно, что надо было отдать землю крестьянам, потому что удерживать ее было дурно. Знал несомненно, что нужно было не оставлять Катюшу, помогать ей, быть готовым на всё, чтобы искупить свою вину перед ней. Знал несомненно, что нужно было изучить, разобрать, уяснить себе, понять все эти дела судов и наказаний, в которых он чувствовал, что видит что-то такое, чего не видят другие. Что выйдет из всего этого — он не знал, но знал несомненно, что и то, и другое, и третье ему необходимо нужно делать. И эта твердая уверенность была радостна ему.
The black cloud had spread all over the sky; the lightning flashed vividly across the yard and the old house with its tumble-down porches, the thunder growled overhead. All the birds were silent, but the leaves rustled and the wind reached the step where Nekhludoff stood and played with his hair. One drop came down, then another; then they came drumming on the dock leaves and on the iron of the roof, and all the air was filled by a bright flash, and before Nekhludoff could count three a fearful crash sounded over head and spread pealing all over the sky.
Черная туча совсем надвинулась, и стали видны уже не зарницы, а молнии, освещавшие весь двор и разрушающийся дом с отломанными крыльцами, и гром послышался уже над головой. Все птицы притихли, но зато зашелестили листья, и ветер добежал до крыльца, на котором сидел Нехлюдов, шевеля его волосами. Долетела одна капля, другая, забарабанило по лопухам, железу крыши, и ярко вспыхнул весь воздух; всё затихло, и не успел Нехлюдов сосчитать три, как страшно треснуло что-то над самой головой и раскатилось по небу.
Nekhludoff went in.
Нехлюдов вошел в дом.
“Yes, yes,” he thought. “The work that our life accomplishes, the whole of this work, the meaning of it is not, nor can be, intelligible to me. What were my aunts for? Why did Nikolenka Irtenieff die? Why am I living? What was Katusha for? And my madness? Why that war? Why my subsequent lawless life? To understand it, to understand the whole of the Master’s will is not in my power. But to do His will, that is written down in my conscience, is in my power; that I know for certain. And when I am fulfilling it I have sureness and peace.”
«Да, да, — думал он. — Дело, которое делается нашей жизнью, всё дело, весь смысл этого дела непонятен и не может быть понятен мне: зачем были тетушки, зачем Николенька Иртенев умер, а я живу? Зачем была Катюша? И мое сумасшествие? Зачем была эта война? И вся моя последующая беспутная жизнь? Всё это понять, понять всё дело Хозяина — не в моей власти. Но делать Его волю, написанную в моей совести, — это в моей власти, и это я знаю несомненно. И когда делаю, несомненно спокоен».
The rain came down in torrents and rushed from the roof into a tub beneath; the lightning lit up the house and yard less frequently. Nekhludoff went into his room, undressed, and lay down, not without fear of the bugs, whose presence the dirty, torn wall-papers made him suspect.
Дождик шел уже ливнем и стекал с крыш, журча, в кадушку; молния реже освещала двор и дом. Нехлюдов вернулся в горницу, разделся и лег в постель не без опасения о клопах, присутствие которых заставляли подозревать оторванные грязные бумажки стен.
“Yes, to feel one’s self not the master but a servant,” he thought, and rejoiced at the thought. His fears were not vain. Hardly had he put out his candle when the vermin attacked and stung him. “To give up the land and go to Siberia. Fleas, bugs, dirt! Ah, well; if it must be borne, I shall bear it.” But, in spite of the best of intentions, he could not bear it, and sat down by the open window and gazed with admiration at the retreating clouds and the reappearing moon.
«Да, чувствовать себя не хозяином, а слугой», думал он и радовался этой мысли. Опасения его оправдались. Только что он потушил свечу, его, облипая, стали кусать насекомые. «Отдать землю, ехать в Сибирь, — блохи, клопы, нечистота... Ну, что ж, коли надо нести это — понесу». Но, несмотря на всё желание, он не мог вынести этого и сел у открытого окна, любуясь на убегающую тучу и на открывшийся опять месяц.