Hardly had Nekhludoff finished dressing the next morning, just as he was about to go down, the footman brought him a card from the Moscow advocate. The advocate had come to St. Petersburg on business of his own, and was going to be present when Maslova’s case was examined in the Senate, if that would be soon. The telegram sent by Nekhludoff crossed him on the way. Having found out from Nekhludoff when the case was going to be heard, and which senators were to be present, he smiled. “Exactly, all the three types of senators,” he said. “Wolf is a Petersburg official; Skovorodnikoff is a theoretical, and Bay a practical lawyer, and therefore the most alive of them all,” said the advocate. “There is most hope of him. Well, and how about the Petition Committee?”
На другой день, только что Нехлюдов оделся и собирался спуститься вниз, как лакей принес ему карточку московского адвоката. Адвокат приехал по своим делам и вместе с тем для того, чтобы присутствовать при разборе дела Масловой в Сенате, если оно скоро будет слушаться. Телеграмма, посланная Нехлюдовым, разъехалась с ним. Узнав от Нехлюдова, когда будет слушаться дело Масловой и кто сенаторы, он улыбнулся. — Как раз все три типа сенаторов, — сказал он. — Вольф — это петербургский чиновник, Сковородников — это ученый юрист и Бе — это практический юрист, а потому более всех живой, — сказал адвокат. — На него больше всего надежды. Ну, а что же в комиссии прошений?
“Oh, I’m going to Baron Vorobioff to-day. I could not get an audience with him yesterday.”
— Да вот нынче поеду к барону Воробьеву, вчера не мог добиться аудиенции.
“Do you know why he is Baron Vorobioff?” said the advocate, noticing the slightly ironical stress that Nekhludoff put on this foreign title, followed by so very Russian a surname. “That was because the Emperor Paul rewarded the grandfather--I think he was one of the Court footmen--by giving him this title. He managed to please him in some way, so he made him a baron. ‘It’s my wish, so don’t gainsay me!’ And so there’s a Baron Vorobioff, and very proud of the title. He is a dreadful old humbug.”
— Вы знаете, отчего барон — Воробьев? — сказал адвокат, отвечая на несколько комическую интонацию, с которой Нехлюдов произнес этот иностранный титул в соединении с такой русской фамилией. — Это Павел за что-то наградил его дедушку, — кажется, камер-лакея, — этим титулом. Чем-то очень угодил ему. — Сделать его бароном, моему нраву не препятствуй. Так и пошел: барон Воробьев. И очень гордится этим. А большой пройдоха.
“Well, I’m going to see him,” said Nekhludoff.
— Так вот к нему еду, — сказал Нехлюдов.
“That’s good; we can go together. I shall give you a lift.”
— Ну, и прекрасно, поедемте вместе. Я вас довезу.
As they were going to start, a footman met Nekhludoff in the ante-room, and handed him a note from Mariette:
Перед тем как уехать, уже в передней Нехлюдова встретил лакей с запиской к нему от Mariette:
Pour vous faire plaisir, f’ai agi tout a fait contre mes principes et j’ai intercede aupres de mon mari pour votre protegee. Il se trouve que cette personne pout etre relaxee immediatement. Mon mari a ecrit au commandant. Venez donc disinterestedly. Je vous attends. M.
«Pour vous faire plaisir, j’ai agi tout à fait contre mes principes, et j’ai intercedé auprès de mon mari pour votre protégée. Il se trouve que cette personne peut être relachée immédiatement. Mon mari a ecrit au commandant. Venez donc бескорыстно. Je vous attend. М.».
“Just fancy!” said Nekhludoff to the advocate. “Is this not dreadful? A woman whom they are keeping in solitary confinement for seven months turns out to be quite innocent, and only a word was needed to get her released.”
— Каково? — сказал Нехлюдов адвокату. — Ведь это ужасно. Женщина, которую они держат 7 месяцев в одиночном заключении, оказывается ни в чем не виновата, и, чтобы ее выпустить, надо было сказать только слово.
“That’s always so. Well, anyhow, you have succeeded in getting what you wanted.”
— Это всегда так. Ну, да по крайней мере вы достигли желаемого.
“Yes, but this success grieves me. Just think what must be going on there. Why have they been keeping her?”
— Да, но этот успех огорчает меня. Стало быть, что же там делается? Зачем же они держали ее?
“Oh, it’s best not to look too deeply into it. Well, then, I shall give you a lift, if I may,” said the advocate, as they left the house, and a fine carriage that the advocate had hired drove up to the door. “It’s Baron Vorobioff you are going to see?”
— Ну, да это лучше не апрофондировать. Так я вас довезу, — сказал адвокат, когда они вышли на крыльцо, и прекрасная извозчичья карета, взятая адвокатом, подъехала к крыльцу. — Вам ведь к барону Воробьеву?
The advocate gave the driver his directions, and the two good horses quickly brought Nekhludoff to the house in which the Baron lived. The Baron was at home. A young official in uniform, with a long, thin neck, a much protruding Adam’s apple, and an extremely light walk, and two ladies were in the first room.
Адвокат сказал кучеру куда ехать, и добрые лошади скоро подвезли Нехлюдова к дому, занимаемому бароном. Барон был дома. В первой комнате был молодой чиновник в вицмундире, с чрезвычайно длинной шеей и выпуклым кадыком и необыкновенно легкой походкой, и две дамы.
“Your name, please?” the young man with the Adam’s apple asked, stepping with extreme lightness and grace across from the ladies to Nekhludoff.
— Ваша фамилия? — спросил молодой чиновник с кадыком, необыкновенно легко и грациозно переходя от дам к Нехлюдову.
Nekhludoff gave his name.
Нехлюдов назвался.
“The Baron was just mentioning you,” said the young man, the Baron’s adjutant, and went out through an inner door. He returned, leading a weeping lady dressed in mourning. With her bony fingers the lady was trying to pull her tangled veil over her face in order to hide her tears.
— Барон говорил про вас. Сейчас! Молодой чиновник прошел в затворенную дверь и вывел оттуда заплаканную даму в трауре. Дама опускала костлявыми пальцами запутавшийся вуаль, чтобы скрыть слезы.
“Come in, please,” said the young man to Nekhludoff, lightly stepping up to the door of the study and holding it open. When Nekhludoff came in, he saw before him a thick-set man of medium height, with short hair, in a frock coat, who was sitting in an armchair opposite a large writing-table, and looking gaily in front of himself. The kindly, rosy red face, striking by its contrast with the white hair, moustaches, and beard, turned towards Nekhludoff with a friendly smile.
— Пожалуйте, — обратился молодой чиновник к Нехлюдову, легким шагом подходя к двери кабинета, отворяя ее и останавливаясь в ней. Войдя в кабинет, Нехлюдов очутился перед среднего роста коренастым, коротко остриженным человеком в сюртуке, который сидел в кресле у большого письменного стола и весело смотрел перед собой. Особенно заметное своим красным румянцем среди белых усов и бороды добродушное лицо сложилось в ласковую улыбку при виде Нехлюдова.
“Very glad to see you. Your mother and I were old acquaintances and friends. I have seen you as a boy, and later on as an officer. Sit down and tell me what I can do for you. Yes, yes,” he said, shaking his cropped white head, while Nekhludoff was telling him Theodosia’s story. “Go on, go on. I quite understand. It is certainly very touching. And have you handed in the petition?”
— Очень рад вас видеть, мы были старые знакомые и друзья с вашей матушкой. Видал вас мальчиком и офицером потом. Ну, садитесь, расскажите, чем могу вам служить. Да, да, — говорил он, покачивая стриженой седой головой в то время, как Нехлюдов рассказывал историю Федосьи. — Говорите, говорите, я всё понял; да, да, это в самом деле трогательно. Что же, вы подали прошение?
“I have got the petition ready,” Nekhludoff said, getting it out of his pocket; “but I thought of speaking to you first in hopes that the case would then get special attention paid to it.”
— Я приготовил прошение, — сказал Нехлюдов, доставая его из кармана. — Но я хотел просить вас, надеялся, что на это дело обратят особое внимание.
“You have done very well. I shall certainly report it myself,” said the Baron, unsuccessfully trying to put an expression of pity on his merry face. “Very touching! It is clear she was but a child; the husband treated her roughly, this repelled her, but as time went on they fell in love with each other. Yes I will report the case.”
— И прекрасно сделали. Я непременно сам доложу, — сказал барон, совсем непохоже выражая сострадание на своем веселом лице. — Очень трогательно. Очевидно, она была ребенок, муж грубо обошелся с нею, это оттолкнуло ее, и потом пришло время, они полюбили... Да, я доложу.
“Count Ivan Michaelovitch was also going to speak about it.”
— Граф Иван Михайлович говорил, что он хотел просить императрицу.
Nekhludoff had hardly got these words out when the Baron’s face changed.
Не успел Нехлюдов сказать этих слов, как выражение лица барона изменилось.
“You had better hand in the petition into the office, after all, and I shall do what I can,” he said.
— Впрочем, вы подайте прошение в канцелярию, и я сделаю, что могу, — сказал он Нехлюдову.
At this moment the young official again entered the room, evidently showing off his elegant manner of walking.
В это время в комнату вошел молодой чиновник, очевидно щеголявший своей походкой.
“That lady is asking if she may say a few words more.”
— Дама эта просит еще сказать два слова.
“Well, ask her in. Ah, mon cher, how many tears we have to see shed! If only we could dry them all. One does all that lies within one’s power.”
— Ну, позовите. Ах, mon cher, сколько тут слез перевидаешь, если бы только можно все их утереть! Делаешь, что можешь.
The lady entered.
Дама вошла.
“I forgot to ask you that he should not be allowed to give up the daughter, because he is ready . . .”
— Я забыла просить о том, чтобы не допустить его отдать дочь, а то он на всё...
“But I have already told you that I should do all I can.”
— Да ведь я сказал, что сделаю.
“Baron, for the love of God! You will save the mother?”
— Барон, ради Бога, вы спасете мать.
She seized his hand, and began kissing it.
Она схватила его руку и стала целовать.
“Everything shall be done.”
— Всё будет сделано.
When the lady went out Nekhludoff also began to take leave.
Когда дама вышла, Нехлюдов тоже стал откланиваться.
“We shall do what we can. I shall speak about it at the Ministry of Justice, and when we get their answer we shall do what we can.”
— Сделаем, что можем. Снесемся с министерством юстиции. Они ответят нам, и тогда мы сделаем, что можно.
Nekhludoff left the study, and went into the office again. Just as in the Senate office, he saw, in a splendid apartment, a number of very elegant officials, clean, polite, severely correct and distinguished in dress and in speech.
Нехлюдов вышел и прошел в канцелярию. Опять, как в Сенате, он нашел в великолепном помещении великолепных чиновников, чистых, учтивых, корректных от одежды до разговоров, отчетливых и строгих.
“How many there are of them; how very many and how well fed they all look! And what clean shirts and hands they all have, and how well all their boots are polished! Who does it for them? How comfortable they all are, as compared not only with the prisoners, but even with the peasants!” These thoughts again involuntarily came to Nekhludoff’s mind.
«Как их много, как ужасно их много, и какие они сытые, какие у них чистые рубашки, руки, как хорошо начищены у всех сапоги, и кто это всё делает? и как им всем хорошо в сравнении не только с острожными, но и с деревенскими», опять невольно думал Нехлюдов.