The man on whom depended the easing of the fate of the Petersburg prisoners was an old General of repute--a baron of German descent, who, as it was said of him, had outlived his wits. He had received a profusion of orders, but only wore one of them, the Order of the White Cross. He had received this order, which he greatly valued, while serving in the Caucasus, because a number of Russian peasants, with their hair cropped, and dressed in uniform and armed with guns and bayonets, had killed at his command more than a thousand men who were defending their liberty, their homes, and their families. Later on he served in Poland, and there also made Russian peasants commit many different crimes, and got more orders and decorations for his uniform. Then he served somewhere else, and now that he was a weak, old man he had this position, which insured him a good house, an income and respect. He strictly observed all the regulations which were prescribed “from above,” and was very zealous in the fulfilment of these regulations, to which he ascribed a special importance, considering that everything else in the world might be changed except the regulations prescribed “from above.” His duty was to keep political prisoners, men and women, in solitary confinement in such a way that half of them perished in 10 years’ time, some going out of their minds, some dying of consumption, some committing suicide by starving themselves to death, cutting their veins with bits of glass, hanging, or burning themselves to death.
Человек, от которого зависело смягчение участи заключенных в Петербурге, был увешанный орденами, которые он не носил, за исключением белого креста в петличке, заслуженный, но выживший из ума, как говорили про него, старый генерал из немецких баронов. Он служил на Кавказе, где он получил этот особенно лестный для него крест за то, что под его предводительством тогда русскими мужиками, обстриженными и одетыми в мундиры и вооруженными ружьями со штыками, было убито более тысячи людей, защищавших свою свободу и свои дома и семьи. Потом он служил в Польше, где тоже заставлял русских крестьян совершать много различных преступлений, за что тоже получил ордена и новые украшения на мундир; потом был еще где-то и теперь, уже расслабленным стариком, получил то дававшее ему хорошее помещение, содержание и почет место, на котором он находился в настоящую минуту. Он строго исполнял предписания свыше и особенно дорожил этим исполнением. Приписывая этим предписаниям свыше особенное значение, он считал, что всё на свете можно изменить, но только не эти предписания свыше. Обязанность его состояла в том, чтобы содержать в казематах, в одиночных заключениях политических преступников и преступниц и содержать этих людей так, что половина их в продолжение 10 лет гибла, частью сойдя с ума, частью умирая от чахотки и частью убивая себя: кто голодом, кто стеклом разрезая жилы, кто вешая себя, кто сжигаясь.
The old General was not ignorant of this; it all happened within his knowledge; but these cases no more touched his conscience than accidents brought on by thunderstorms, floods, etc. These cases occurred as a consequence of the fulfilment of regulations prescribed “from above” by His Imperial Majesty. These regulations had to be carried out without fail, and therefore it was absolutely useless to think of the consequences of their fulfilment. The old General did not even allow himself to think of such things, counting it his patriotic duty as a soldier not to think of them for fear of getting weak in the carrying out of these, according to his opinion, very important obligations. Once a week the old General made the round of the cells, one of the duties of his position, and asked the prisoners if they had any requests to make. The prisoners had all sorts of requests. He listened to them quietly, in impenetrable silence, and never fulfilled any of their requests, because they were all in disaccord with the regulations. Just as Nekhludoff drove up to the old General’s house, the high notes of the bells on the belfry clock chimed “Great is the Lord,” and then struck two. The sound of these chimes brought back to Nekhludoff’s mind what he had read in the notes of the Decembrists [the Decembrists were a group who attempted, but failed, to put an end to absolutism in Russia at the time of the accession of Nicholas the First] about the way this sweet music repeated every hour re-echoes in the hearts of those imprisoned for life. Meanwhile the old General was sitting in his darkened drawing-room at an inlaid table, turning a saucer on a piece of paper with the aid of a young artist, the brother of one of his subordinates. The thin, weak, moist fingers of the artist were pressed against the wrinkled and stiff-jointed fingers of the old General, and the hands joined in this manner were moving together with the saucer over a paper that had all the letters of the alphabet written on it. The saucer was answering the questions put by the General as to how souls will recognise each other after death.
Старый генерал знал всё это, всё это происходило на его глазах, но все такие случаи не трогали его совести, так же как не трогали его совести несчастья, случавшиеся от грозы, наводнений и т. п. Случаи эти происходили вследствие исполнения предписаний свыше, именем государя императора. Предписания же эти должны неизбежно были быть исполнены, и потому было совершенно бесполезно думать о последствиях таких предписаний. Старый генерал и не позволял себе думать о таких делах, считая своим патриотическим, солдатским долгом не думать для того, чтобы не ослабеть в исполнении этих, по его мнению, очень важных своих обязанностей. Paз в неделю старый генерал по долгу службы обходил все казематы и спрашивал заключенных, не имеют ли они каких-либо просьб. Заключенные обращались к нему с различными просьбами. Он выслушивал их спокойно, непроницаемо молча и никогда ничего не исполнял, потому что все просьбы были не согласны с законоположениями. В то время, как Нехлюдов подъезжал к месту жительства старого генерала, куранты часов на башне сыграли тонкими колокольчиками «Коль славен Бог», а потом пробили два часа. Слушая эти куранты, Нехлюдов невольно вспоминал то, о чем он читал в записках декабристов, как отзывается эта ежечасно повторяющаяся сладкая музыка в душе вечно заключенных. Старый генерал в то время, как Нехлюдов подъехал к подъезду его квартиры, сидел в темной гостиной зa инкрустованным столиком и вертел вместе с молодым человеком, художником, братом одного из своих подчиненных, блюдцем по листу бумаги. Тонкие, влажные, слабые пальцы художника были вставлены в жесткие, морщинистые и окостеневшие в сочленениях пальцы старого генерала, и эти соединенные руки дергались вместе с опрокинутым чайным блюдечком по листу бумаги с изображенными на нем всеми буквами алфавита. Блюдечко отвечало на заданный генералом вопрос о том, как будут души узнавать друг друга после смерти.
When Nekhludoff sent in his card by an orderly acting as footman, the soul of Joan of Arc was speaking by the aid of the saucer. The soul of Joan of Arc had already spelt letter by letter the words: “They well knew each other,” and these words had been written down. When the orderly came in the saucer had stopped first on b, then on y, and began jerking hither and thither. This jerking was caused by the General’s opinion that the next letter should be b, i.e., Joan of Arc ought to say that the souls will know each other by being cleansed of all that is earthly, or something of the kind, clashing with the opinion of the artist, who thought the next letter should be l, i.e., that the souls should know each other by light emanating from their astral bodies. The General, with his bushy grey eyebrows gravely contracted, sat gazing at the hands on the saucer, and, imagining that it was moving of its own accord, kept pulling the saucer towards b. The pale-faced young artist, with his thin hair combed back behind his cars, was looking with his lifeless blue eyes into a dark corner of the drawing-room, nervously moving his lips and pulling the saucer towards l. The General made a wry face at the interruption, but after a moment’s pause he took the card, put on his pince-nez, and, uttering a groan, rose, in spite of the pain in his back, to his full height, rubbing his numb fingers.
В то время, как один из денщиков, исполнявший должность камердинера, вошел с карточкой Нехлюдова, посредством блюдечка говорила душа Иоанны д’Арк. Душа Иоанны д’Арк уже сказала по буквам слова: «будут признавать друг друга», и это было записано. В то же время, как пришел денщик, блюдечко, остановившись раз на «п», другой раз на «о» и потом, дойдя до «с», остановилось на этой букве и стало дергаться туда и сюда. Дергалось оно потому, что следующая буква, по мнению генерала, должна была быть «л», т. е. Иоанна д’Арк, по его мнению, должна была сказать, что души будут признавать друг друга только после своего очищения от всего земного или что-нибудь подобное, и потому следующая буква должна быть «л», художник же думал, что следующая буква будет «в», что душа скажет, что потом души будут узнавать друг друга по свету, который будет исходить из эфирного тела душ. Генерал, мрачно насупив свои густые седые брови, пристально смотрел на руки и, воображая, что блюдечко движется само, тянул его к «л». Молодой же бескровный художник с заложенными за уши жидкими волосами глядел в темный угол гостиной своими безжизненными голубыми глазами и, нервно шевеля губами, тянул к «в». Генерал поморщился на перерыв своего занятия и после минуты молчания взял карточку, надел pince-nez и, крякнув от боли в широкой пояснице, встал во весь свой большой рост, потирая свои окоченевшие пальцы.
“Ask him into the study.”
— Пригласи в кабинет.
“With your excellency’s permission I will finish it alone,” said the artist, rising. “I feel the presence.”
— Позвольте, ваше превосходительство, я один докончу,— сказал художник, вставая. — Я чувствую присутствие.
“All right, finish alone,” the General said, severely and decidedly, and stepped quickly, with big, firm and measured strides, into his study. “Very pleased to see you,” said the General to Nekhludoff, uttering the friendly words in a gruff tone, and pointing to an armchair by the side of the writing-table. “Have you been in Petersburg long?”
— Хорошо, заканчивайте, — сказал решительно и строго генерал и направился своими большими шагами невывернутых ног решительной, мерной походкой в кабинет. — Приятно видеть, — сказал генерал Нехлюдову грубым голосом ласковые слова, указывая ему на кресло у письменного стола. — Давно приехали в Петербург?
Nekhludoff replied that he had only lately arrived.
Нехлюдов сказал, что приехал недавно.
“Is the Princess, your mother, well?”
— Княгиня, матушка ваша, здорова ли?
“My mother is dead.”
— Матушка скончалась.
“Forgive me; I am very sorry. My son told me he had met you.”
— Простите, очень сожалел. Мне сын говорил, что он вас встретил.
The General’s son was making the same kind of career for himself that the father had done, and, having passed the Military Academy, was now serving in the Inquiry Office, and was very proud of his duties there. His occupation was the management of Government spies.
Сын генерала делал такую же карьеру, как и отец, и после военной академии служил в разведочном бюро и очень гордился теми занятиями, которые были там поручены ему. Занятия его состояли в заведывании шпионами.
“Why, I served with your father. We were friends--comrades. And you; are you also in the Service?”
— Как же, с батюшкой вашим служил. Друзья были, товарищи. Что ж, служите?
“No, I am not.”
— Нет, не служу.
The General bent his head disapprovingly.
Генерал неодобрительно наклонил голову.
“I have a request to make, General.”
— У меня к вам просьба, генерал, — сказал Нехлюдов.
“Very pleased. In what way can I be of service to you?”
— О-о-очень рад. Чем могу служить?
“If my request is out of place pray pardon me. But I am obliged to make it.”
— Если моя просьба неуместна, то, пожалуйста, простите меня. Но мне необходимо передать ее.
“What is it?”
— Что такое?
“There is a certain Gourkevitch imprisoned in the fortress; his mother asks for an interview with him, or at least to be allowed to send him some books.”
— У вас содержится некто Гуркевич. Так его мать просит о свидании с ним или, по крайней мере, о том, чтобы можно было передать ему книги.
The General expressed neither satisfaction nor dissatisfaction at Nekhludoff’s request, but bending his head on one side he closed his eyes as if considering. In reality he was not considering anything, and was not even interested in Nekhludoff’s questions, well knowing that he would answer them according to the law. He was simply resting mentally and not thinking at all.
Генерал не выразил никакого ни удовольствия ни неудовольствия при вопросе Нехлюдова, а, склонив голову на бок, зажмурился, как бы обдумывая. Он, собственно, ничего не обдумывал и даже не интересовался вопросом Нехлюдова, очень хорошо зная, что он ответит ему по закону. Он просто умственно отдыхал, ни о чем не думая.
“You see,” he said at last, “this does not depend on me. There is a regulation, confirmed by His Majesty, concerning interviews; and as to books, we have a library, and they may have what is permitted.”
— Это, видите ли, от меня не зависит, — сказал он, отдохнув немного. — О свиданиях есть Высочайше утвержденное положение, и что там разрешено, то и разрешается. Что же касается книг, то у нас есть библиотека, и им дают те, которые разрешены.
“Yes, but he wants scientific books; he wishes to study.”
— Да, но ему нужны научные: он хочет заниматься.
“Don’t you believe it,” growled the General. “It’s not study he wants; it is just only restlessness.” “But what is to be done? They must occupy their time somehow in their hard condition,” said Nekhludoff.
— Не верьте этому. — Генерал помолчал. — Это не для занятий. А так, беспокойство одно. — Но как же, ведь нужно занять время в их тяжелом положении, — сказал Нехлюдов.
“They are always complaining,” said the General. “We know them.” He spoke of them in a general way, as if they were all a specially bad race of men. “They have conveniences here which can be found in few places of confinement,” said the General, and he began to enumerate the comforts the prisoners enjoyed, as if the aim of the institution was to give the people imprisoned there a comfortable home.
— Они всегда жалуются, — сказал генерал. — Ведь мы их знаем. — Он говорил о них вообще как о какой-то особенной, нехорошей породе людей. — А им тут доставляется такое удобство, которое редко можно встретить в местах заключения, — продолжал генерал. И он стал, как бы оправдываясь, подробно описывать все удобства, доставляемые содержимым, как будто главная цель этого учреждения состояла в том, чтобы устроить для содержащихся лиц приятное местопребывание.
“It is true it used to be rather rough, but now they are very well kept here,” he continued. “They have three courses for dinner--and one of them meat--cutlets, or rissoles; and on Sundays they get a fourth--a sweet dish. God grant every Russian may eat as well as they do.”
— Прежде — правда, что было довольно сурово, но теперь содержатся они здесь прекрасно. Они кушают три блюда и всегда одно мясное: битки или котлеты. По воскресеньям они имеют еще одно четвертое — сладкое блюдо. Так что дай Бог, чтобы всякий русский человек мог так кушать.
Like all old people, the General, having once got on to a familiar topic, enumerated the various proofs he had often given before of the prisoners being exacting and ungrateful.
Генерал, как все старые люди, очевидно, раз напав на затверженное, говорил всё то, что он повторял много раз в доказательство их требовательности и неблагодарности.
“They get books on spiritual subjects and old journals. We have a library. Only they rarely read. At first they seem interested, later on the new books remain uncut, and the old ones with their leaves unturned. We tried them,” said the old General, with the dim likeness of a smile. “We put bits of paper in on purpose, which remained just as they had been placed. Writing is also not forbidden,” he continued. “A slate is provided, and a slate pencil, so that they can write as a pastime. They can wipe the slate and write again. But they don’t write, either. Oh, they very soon get quite tranquil. At first they seem restless, but later on they even grow fat and become very quiet.” Thus spoke the General, never suspecting the terrible meaning of his words.
— Книги им даются и духовного содержания и журналы старые. У нас библиотека соответствующих книг. Только редко они читают. Сначала как будто интересуются, а потом так и остаются новые книги до половины неразрезанными, а старые с неперевернутыми страницами. Мы пробовали даже, — с далеким подобием улыбки сказал генерал, — нарочно заложим бумажку. Так и останется не вынута. Тоже и писать им не возбраняется, — продолжал генерал. — Дается аспидная доска, и грифель дается, так что они могут писать для развлечения. Могут стирать и опять писать. И тоже не пишут. Нет, они очень скоро делаются совсем спокойны. Только сначала они тревожатся, а потом даже толстеют и очень тихи делаются, — говорил генерал, не подозревая того ужасного значения, которое имели его слова.
Nekhludoff listened to the hoarse old voice, looked at the stiff limbs, the swollen eyelids under the grey brows, at the old, clean-shaved, flabby jaw, supported by the collar of the military uniform, at the white cross that this man was so proud of, chiefly because he had gained it by exceptionally cruel and extensive slaughter, and knew that it was useless to reply to the old man or to explain the meaning of his own words to him. He made another effort, and asked about the prisoner Shoustova, for whose release, as he had been informed that morning, orders were given.
Нехлюдов слушал его хриплый старческий голос, смотрел на эти окостеневшие члены, на потухшие глаза из-под седых бровей, на эти старческие бритые отвисшие скулы, подпертые военным воротником, на этот белый крест, которым гордился этот человек, особенно потому, что получил его за исключительно жестокое и многодушное убийство, и понимал, что возражать, объяснять ему значение его слов — бесполезно. Но он всё-таки, сделав усилие, спросил еще о другом деле, об арестантке Шустовой, про которую он получил нынче сведение, что ее приказано выпустить.
“Shoustova--Shoustova? I cannot remember all their names, there are so many of them,” he said, as if reproaching them because there were so many. He rang, and ordered the secretary to be called. While waiting for the latter, he began persuading Nekhludoff to serve, saying that “honest noblemen,” counting himself among the number, “were particularly needed by the Tsar and--the country,” he added, evidently only to round off his sentence. “I am old, yet I am serving still, as well as my strength allows.”
— Шустова? Шустова... Не помню всех по именам. Ведь их так много, — сказал он, очевидно упрекая их за это переполнение. Он позвонил и велел позвать письмоводителя. Пока ходили за письмоводителем, он увещевал Нехлюдова служить, говоря, что честные, благородные люди, подразумевая себя в числе таких людей, особенно нужны царю... «и отечеству», — прибавил он, очевидно только для красоты слога. — Я вот стар, а всё-таки служу насколько силы позволяют.
The secretary, a dry, emaciated man, with restless, intelligent eyes, came in and reported that Shoustova was imprisoned in some queer, fortified place, and that he had received no orders concerning her.
Письмоводитель, сухой, поджарый человек с беспокойными умными глазами, пришел доложить, что Шустова содержится в каком-то странном фортификационном месте, и что бумаг о ней не получалось.
“When we get the order we shall let her out the same day. We do not keep them; we do not value their visits much,” said the General, with another attempt at a playful smile, which only distorted his old face.
— Когда получим, в тот же день отправляем. Мы их не держим, не дорожим особенно их посещениями, — сказал генерал, опять с попыткой игривой улыбки, кривившей только его старое лицо.
Nekhludoff rose, trying to keep from expressing the mixed feelings of repugnance and pity which he felt towards this terrible old man. The old man on his part considered that he should not be too severe on the thoughtless and evidently misguided son of his old comrade, and should not leave him without advice.
Нехлюдов встал, стараясь удержаться от выражения смешанного чувства отвращения и жалости, которое он испытывал к этому ужасному старику. Старик же считал, что ему тоже не надо быть слишком строгим к легкомысленному и, очевидно, заблуждающемуся сыну своего товарища и не оставить его без наставления.
“Good-bye, my dear fellow; do not take it amiss. It is my affection that makes me say it. Do not keep company with such people as we have at our place here. There are no innocent ones among them. All these people are most immoral. We know them,” he said, in a tone that admitted no possibility of doubt. And he did not doubt, not because the thing was so, but because if it was not so, he would have to admit himself to be not a noble hero living out the last days of a good life, but a scoundrel, who sold, and still continued in his old age to sell, his conscience. “Best of all, go and serve,” he continued; “the Tsar needs honest men--and the country,” he added. “Well, supposing I and the others refused to serve, as you are doing? Who would be left? Here we are, finding fault with the order of things, and yet not wishing to help the Government.”
— Прощайте, мой милый, не взыщите с меня, но я любя вас говорю. Не общайтесь с людьми, которые у нас содержатся. Невинных не бывает. А люди это всё самые безнравственные. Мы-то их знаем, — сказал он тоном, не допускавшим возможности сомнения. И он точно не сомневался в этом не потому, что это было так, а потому, что если бы это было не так, ему бы надо было признать себя не почтенным героем, достойно доживающим хорошую жизнь, а негодяем, продавшим и на старости лет продолжающим продавать свою совесть. — А лучше всего служите, — продолжал он. — Царю нужны честные люди... и отечеству, — прибавил он. — Ну, если бы и я и все так, как вы, не служили бы? Кто же бы остался? Мы вот осуждаем порядки, а сами не хотим помогать правительству.
With a deep sigh Nekhludoff made a low bow, shook the large, bony hand condescendingly stretched out to him and left the room.
Нехлюдов вздохнул глубоко, низко поклонился, пожал снисходительно протянутую ему костлявую большую руку и вышел из комнаты.
The General shook his head reprovingly, and rubbing his back, he again went into the drawing-room where the artist was waiting for him. He had already written down the answer given by the soul of Joan of Arc. The General put on his pince-nez and read, “Will know one another by light emanating from their astral bodies.”
Генерал неодобрительно покачал головой и, потирая поясницу, пошел опять в гостиную, где ожидал его художник, уже записавший полученный ответ от души Иоанны д’Арк. Генерал надел pince-nez и прочел: «будут признавать друг друга по свету, исходящему из эфирных тел».
“Ah,” said the General, with approval, and closed his eyes. “But how is one to know if the light of all is alike?” he asked, and again crossed fingers with the artist on the saucer.
— А, — одобрительно сказал генерал, закрыв глаза. — Но как узнаешь, если свет у всех один? — спросил он и, опять скрестив пальцы с художником, сел за столик.
The isvostchik drove Nekhludoff out of the gate.
Извозчик Нехлюдова выехал в ворота.
It is dull here, sir, he said, turning to Nekhludoff. “I almost wished to drive off without waiting for you.”
— А скучно тут, барин, — сказал он, обращаясь к Нехлюдову. — Хотел не дождавшись уехать.
Nekhludoff agreed. “Yes, it is dull,” and he took a deep breath, and looked up with a sense of relief at the grey clouds that were floating in the sky, and at the glistening ripples made by the boats and steamers on the Neva.
— Да, скучно, — согласился Нехлюдов, вздыхая полной грудью и с успокоением останавливая глаза на дымчатых облаках, плывущих по небу, и на блестящей ряби Невы от движущихся по ней лодок и пароходов.