The president, having looked through some papers and put a few questions to the usher and the secretary, gave the order for the prisoners to be brought in. The door behind the grating was instantly opened, and two gendarmes, with caps on their heads, and holding naked swords in their hands, came in, followed by the prisoners, a red-haired, freckled man, and two women. The man wore a prison cloak, which was too long and too wide for him. He stuck out his thumbs, and held his arms close to his sides, thus keeping the sleeves, which were also too long, from slipping over his hands. Without looking at the judges he gazed steadfastly at the form, and passing to the other side of it, he sat down carefully at the very edge, leaving plenty of room for the others. He fixed his eyes on the president, and began moving the muscles of his cheeks, as if whispering something. The woman who came next was also dressed in a prison cloak, and had a prison kerchief round her head. She had a sallow complexion, no eyebrows or lashes, and very red eyes. This woman appeared perfectly calm. Having caught her cloak against something, she detached it carefully, without any haste, and sat down.
Председатель, просмотрев бумаги, сделал несколько вопросов судебному приставу и секретарю и, получив утвердительные ответы, распорядился о приводе подсудимых. Тотчас же дверь за решеткой отворилась, и вошли в шапках два жандарма с оголенными саблями, а за ними сначала один подсудимый, рыжий мужчина с веснушками, и две женщины. Мужчина был одет в арестантский халат, слишком широкий и длинный для него. Входя в суд, он держал руки с оттопыренными большими пальцами, напряженно вытянутыми по швам, придерживая этим положением спускавшиеся слишком длинные рукава. Он, не взглядывая на судей и зрителей, внимательно смотрел на скамью, которую обходил. Обойдя ее, он аккуратно, с края, давая место другим, сел на нее и, вперив глаза в председателя, точно шепча что-то, стал шевелить мускулами в щеках. За ним вошла немолодая женщина, также одетая в арестантский халат. Голова женщины была повязана арестантской косынкой, лицо было серо-белое, без бровей и ресниц, но с красными глазами. Женщина эта казалась совершенно спокойной. Проходя на свое место, халат ее зацепился за что-то, она старательно, не торопясь, выпростала его и села.
The third prisoner was Maslova.
Третья подсудимая была Маслова.
As soon as she appeared, the eyes of all the men in the court turned her way, and remained fixed on her white face, her sparklingly-brilliant black eyes and the swelling bosom under the prison cloak. Even the gendarme whom she passed on her way to her seat looked at her fixedly till she sat down, and then, as if feeling guilty, hurriedly turned away, shook himself, and began staring at the window in front of him.
Как только она вошла, глаза всех мужчин, бывших в зале, обратились на нее и долго не отрывались от ее белого с черными глянцевито-блестящими глазами лица и выступавшей под халатом высокой груди. Даже жандарм, мимо которого она проходила, не спуская глаз, смотрел на нее, пока она проходила и усаживалась, и потом, когда она уселась, как будто сознавая себя виновным, поспешно отвернулся и, встряхнувшись, уперся глазами в окно прямо перед собой.
The president paused until the prisoners had taken their seats, and when Maslova was seated, turned to the secretary.
Председатель подождал, пока подсудимые заняли свои места, и, как только Маслова уселась, обратился к секретарю.
Then the usual procedure commenced; the counting of the jury, remarks about those who had not come, the fixing of the fines to be exacted from them, the decisions concerning those who claimed exemption, the appointing of reserve jurymen. Having folded up some bits of paper and put them in one of the glass vases, the president turned up the gold-embroidered cuffs of his uniform a little way, and began drawing the lots, one by one, and opening them. Nekhludoff was among the jurymen thus drawn. Then, having let down his sleeves, the president requested the priest to swear in the jury.
Началась обычная процедура: перечисление присяжных заседателей, рассуждение о неявившихся, наложение на них штрафов и решение о тех, которые отпрашивались, и пополнение неявившихся запасными. Потом председатель сложил билетики, вложил их в стеклянную вазу и стал, немного засучив шитые рукава мундира и обнажив сильно поросшие волосами руки, с жестами фокусника, вынимать по одному билетику, раскатывать и читать их. Потом председатель спустил рукава и предложил священнику привести заседателей к присяге.
The old priest, with his puffy, red face, his brown gown, and his gold cross and little order, laboriously moving his stiff legs, came up to the lectern beneath the icon.
Старичок-священник, с опухшим желто-бледным лицом, в коричневой рясе с золотым крестом на груди и еще каким-то маленьким орденом, приколотым сбоку на рясе, медленно под рясой передвигая свои опухшие ноги, подошел к аналою, стоящему под образом.
The jurymen got up, and crowded towards the lectern.
Присяжные встали и, толпясь, двинулись к аналою.
“Come up, please,” said the priest, pulling at the cross on his breast with his plump hand, and waiting till all the jury had drawn near. When they had all come up the steps of the platform, the priest passed his bald, grey head sideways through the greasy opening of the stole, and, having rearranged his thin hair, he again turned to the jury. “Now, raise your right arms in this way, and put your fingers together, thus,” he said, with his tremulous old voice, lifting his fat, dimpled hand, and putting the thumb and two first fingers together, as if taking a pinch of something. “Now, repeat after me, ‘I promise and swear, by the Almighty God, by His holy gospels, and by the life-giving cross of our Lord, that in this work which,’” he said, pausing between each sentence--“don’t let your arm down; hold it like this,” he remarked to a young man who had lowered his arm--“‘that in this work which . . . ’”
— Пожалуйте, — проговорил священник, потрогивая пухлой рукой свой крест на груди и ожидая приближения всех присяжных. Священник этот священствовал 46 лет и собирался через три года отпраздновать свой юбилей так же, как его недавно отпраздновал соборный протоиерей. В окружном же суде он служил со времени открытия судов и очень гордился тем, что он привел к присяге несколько десятков тысяч человек, и что в своих преклонных годах он продолжал трудиться на благо церкви, отечества и семьи, которой он оставит, кроме дома, капитал не менее тридцати тысяч в процентных бумагах. То же, что труд его в суде, состоящий в том, чтобы приводить людей к присяге над Евангелием, в котором прямо запрещена присяга, был труд нехороший, никогда не приходило ему в голову, и он не только не тяготился этим, но любил это привычное занятие, часто при этом знакомясь с хорошими господами. Теперь он не без удовольствия познакомился с знаменитым адвокатом, внушавшим ему большое уважение тем, что за одно только дело старушки с огромными цветами на шляпке он получил десять тысяч рублей. Когда присяжные все взошли по ступенькам на возвышение, священник, нагнув на бок лысую и седую голову, пролез ею в насаленную дыру епитрахили и, оправив жидкие волосы, обратился к присяжным: — Правую руку поднимите, а персты сложите так вот, — сказал он медленно старческим голосом, поднимая пухлую руку с ямочками над каждым пальцем и складывая эти пальцы в щепоть. — Теперь повторяйте за мной, — сказал он и начал: — Обещаюсь и клянусь всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием и животворящим крестом Господним, что по делу, по которому... — говорил он, делая перерыв после каждой фразы. — Не опускайте руки, держите так, — обратился он к молодому человеку, опустившему руку, — что по делу, по которому...
The dignified man with the whiskers, the colonel, the merchant, and several more held their arms and fingers as the priest required of them, very high, very exactly, as if they liked doing it; others did it unwillingly and carelessly. Some repeated the words too loudly, and with a defiant tone, as if they meant to say, “In spite of all, I will and shall speak.” Others whispered very low, and not fast enough, and then, as if frightened, hurried to catch up the priest. Some kept their fingers tightly together, as if fearing to drop the pinch of invisible something they held; others kept separating and folding theirs. Every one save the old priest felt awkward, but he was sure he was fulfilling a very useful and important duty. After the swearing in, the president requested the jury to choose a foreman, and the jury, thronging to the door, passed out into the debating-room, where almost all of them at once began to smoke cigarettes. Some one proposed the dignified man as foreman, and he was unanimously accepted. Then the jurymen put out their cigarettes and threw them away and returned to the court. The dignified man informed the president that he was chosen foreman, and all sat down again on the high-backed chairs.
Представительный господин с бакенбардами, полковник, купец и другие держали руки с сложенными перстами так, как этого требовал священник, как будто с особенным удовольствием, очень определенно и высоко, другие как будто неохотно и неопределенно. Одни слишком громко повторяли слова, как будто с задором и выражением, говорящим: «а я всё-таки буду и буду говорить», другие же только шептали, отставали от священника и потом, как бы испугавшись, не во-время догоняли его; одни крепко-крепко, как бы боясь, что выпустят что-то, вызывающими жестами держали свои щепотки, а другие распускали их и опять собирали. Всем было неловко, один только старичок-священник был несомненно убежден, что он делает очень полезное и важное дело. После присяги председатель предложил присяжным выбрать старшину. Присяжные встали и, теснясь, прошли в совещательную комнату, где почти все они тотчас достали папиросы и стали курить. Кто-то предложил старшиной представительного господина, и все тотчас же согласились и, побросав и потушив окурки, вернулись в залу. Выбранный старшина объявил председателю, кто избран старшиной, и все опять, шагая через ноги друг другу, уселись в два ряда на стулья с высокими спинками.
Everything went smoothly, quickly, and not without a certain solemnity. And this exactitude, order, and solemnity evidently pleased those who took part in it: it strengthened the impression that they were fulfilling a serious and valuable public duty. Nekhludoff, too, felt this.
Всё шло без задержек, скоро и не без торжественности, и эта правильность, последовательность и торжественность, очевидно, доставляли удовольствие участвующим, подтверждая в них сознание, что они делают серьезное и важное общественное дело. Это чувство испытывал и Нехлюдов.
As soon as the jurymen were seated, the president made a speech on their rights, obligations, and responsibilities. While speaking he kept changing his position; now leaning on his right, now on his left hand, now against the back, then on the arms of his chair, now putting the papers straight, now handling his pencil and paper-knife.
Как только присяжные уселись, председатель сказал им речь об их правах, обязанностях и ответственности. Говоря свою речь, председатель постоянно переменял позу: то облокачивался на левую, то на правую руку, то на спинку, то на ручки кресел, то уравнивал края бумаги, то гладил разрезной нож, то ощупывал карандаш.
According to his words, they had the right of interrogating the prisoners through the president, to use paper and pencils, and to examine the articles put in as evidence. Their duty was to judge not falsely, but justly. Their responsibility meant that if the secrecy of their discussion were violated, or communications were established with outsiders, they would be liable to punishment. Every one listened with an expression of respectful attention. The merchant, diffusing a smell of brandy around him, and restraining loud hiccups, approvingly nodded his head at every sentence.
Права их, по его словам, состояли в том, что они могут спрашивать подсудимых через председателя, могут иметь карандаш и бумагу и могут осматривать вещественные доказательства. Обязанность состояла в том, чтобы они судили не ложно, а справедливо. Ответственность же их состояла в том, что в случае несоблюдения тайны совещаний и установления сношений с посторонними они подвергались наказанию. Все слушали с почтительным вниманием. Купец, распространяя вокруг себя запах вина и удерживая шумную отрыжку, на каждую фразу одобрительно кивал головою.