When he had finished his speech, the president turned to the male prisoner.
Окончив свою речь, председатель обратился к подсудимым.
“Simeon Kartinkin, rise.”
— Симон Картинкин, встаньте, — сказал он.
Simeon jumped up, his lips continuing to move nervously and inaudibly.
Симон нервно вскочил. Мускулы щек зашевелились еще быстрее.
“Simon Petrov Kartinkin,” he said, rapidly, with a cracked voice, having evidently prepared the answer.
— Симон Петров Картинкин, — быстро проговорил он трескучим голосом, очевидно вперед приготовившись к ответу.
“What class do you belong to?”
— Ваше звание?
“What government, district, and parish?”
— Какой губернии, уезда?
“Toula Government, Krapivinskia district, Koupianovski parish, the village Borki.”
— Тульской губернии, Крапивенского уезда, волости Купянской, села Борки.
“Your age?”
— Сколько вам лет?
“Thirty-three; born in the year one thousand eight--”
— Тридцать четвертый, рожден в тысяча восемьсот...
“What religion?”
— Веры какой?
“Of the Russian religion, orthodox.”
— Веры мы русской, православной.
“Oh, no, sir.”
— Никак нет-с.
“Your occupation?”
— Чем занимаетесь?
“I had a place in the Hotel Mauritania.”
— Занимались мы по коридору в гостинице «Мавритания».
“Have you ever been tried before?”
— Судились когда прежде?
“I never got tried before, because, as we used to live formerly--”
— Никогда не сужден, потому как мы жили прежде...
“So you never were tried before?”
— Не судились прежде?
“God forbid, never.”
— Помилуй Бог, никогда.
“Have you received a copy of the indictment?”
— Копию с обвинительного акта получили?
“Sit down.” “Euphemia Ivanovna Botchkova,” said the president, turning to the next prisoner.
— Садитесь. Евфимия Иванова Бочкова, — обратился председатель к следующей подсудимой.
But Simon continued standing in front of Botchkova.
Но Симон продолжал стоять и заслонял Бочкову.
“Kartinkin, sit down!” Kartinkin continued standing.
— Картинкин, сядьте. Картинкин всё стоял.
“Kartinkin, sit down!” But Kartinkin sat down only when the usher, with his head on one side, and with preternaturally wide-open eyes, ran up, and said, in a tragic whisper, “Sit down, sit down!”
— Картинкин, сядьте! Но Картинкин всё стоял и сел только тогда, когда подбежавший пристав, склонив голову на бок и неестественно раскрывая глаза, трагическим шопотом проговорил: «сидеть, сидеть!»
Kartinkin sat down as hurriedly as he had risen, wrapping his cloak round him, and again began moving his lips silently.
Картинкин сел так же быстро, как он встал, и, запахнувшись халатом, стал опять беззвучно шевелить щеками.
“Your name?” asked the president, with a weary sigh at being obliged to repeat the same questions, without looking at the prisoner, but glancing over a paper that lay before him. The president was so used to his task that, in order to get quicker through it all, he did two things at a time.
— Ваше имя? — со вздохом усталости обратился председатель ко второй подсудимой, не глядя на нее и о чем-то справляясь в лежащей перед ним бумаге. Дело было настолько привычное для председателя, что для убыстрения хода дел он мог делать два дела разом.
Botchkova was forty-three years old, and came from the town of Kalomna. She, too, had been in service at the Hotel Mauritania. “I have never been tried before, and have received a copy of the indictment.” She gave her answers boldly, in a tone of voice as if she meant to add to each answer, “And I don’t care who knows it, and I won’t stand any nonsense.” She did not wait to be told, but sat down as soon as she had replied to the last question.
Бочковой было 43 года, звание — коломенская мещанка, занятие — коридорная в той же гостинице «Мавритания». Под судом и следствием не была, копию с обвинительного акта получила. Ответы свои выговаривала Бочкова чрезвычайно смело и с такими интонациями, точно она к каждому ответу приговаривала: «да, Евфимия, и Бочкова, копию получила, и горжусь этим, и смеяться никому не позволю». Бочкова, не дожидаясь того, чтобы ей сказали сесть, тотчас же села, как только кончились вопросы.
“Your name?” turning abruptly to the third prisoner. “You will have to rise,” he added, softly and gently, seeing that Maslova kept her seat.
— Ваше имя? — обратился женолюбивый председатель как-то особенно приветливо к третьей подсудимой. — Надо встать, — прибавил он мягко и ласково, заметив, что Маслова сидела.
Maslova got up and stood, with her chest expanded, looking at the president with that peculiar expression of readiness in her smiling black eyes.
Маслова быстрым движением встала и с выражением готовности, выставляя свою высокую грудь, не отвечая, глядела прямо в лицо председателя своими улыбающимися и немного косящими черными глазами.
“What is your name?”
— Звать как?
“Lubov,” she said.
— Любовью, — проговорила она быстро.
Nekhludoff had put on his pince-nez, looking at the prisoners while they were being questioned. “No, it is impossible,” he thought, not taking his eyes off the prisoner. “Lubov! How can it be?” he thought to himself, after hearing her answer. The president was going to continue his questions, but the member with the spectacles interrupted him, angrily whispering something. The president nodded, and turned again to the prisoner.
Нехлюдов между тем, надев pince-nez, глядел на подсудимых по мере того, как их допрашивали. — «Да не может быть,— думал он, не спуская глаз с лица подсудимой, — но как же Любовь?», думал он, услыхав ее ответ. Председатель хотел спрашивать дальше, но член в очках, что-то сердито прошептав, остановил его. Председатель сделал головой знак согласия и обратился к подсудимой:
“How is this,” he said, “you are not put down here as Lubov?”
— Как Любовью? — сказал он. — Вы записаны иначе.
The prisoner remained silent.
Подсудимая молчала.
“I want your real name.”
— Я вас спрашиваю, как ваше настоящее имя.
“What is your baptismal name?” asked the angry member.
— Крещена как? — спросил сердитый член.
“Formerly I used to be called Katerina.”
— Прежде звали Катериной.
“No, it cannot be,” said Nekhludoff to himself; and yet he was now certain that this was she, that same girl, half ward, half servant to his aunts; that Katusha, with whom he had once been in love, really in love, but whom he had betrayed and then abandoned, and never again brought to mind, for the memory would have been too painful, would have convicted him too clearly, proving that he who was so proud of his integrity had treated this woman in a revolting, scandalous way.
«Да не может быть», продолжал себе говорить Нехлюдов, и между тем он уже без всякого сомнения знал, что это была она, та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он одно время был влюблен, именно влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда не вспоминал, потому что воспоминание это было слишком мучительно, слишком явно обличало его и показывало, что он, столь гордый своей порядочностью, не только не порядочно, но прямо подло поступил с этой женщиной.
Yes, this was she. He now clearly saw in her face that strange, indescribable individuality which distinguishes every face from all others; something peculiar, all its own, not to be found anywhere else. In spite of the unhealthy pallor and the fulness of the face, it was there, this sweet, peculiar individuality; on those lips, in the slight squint of her eyes, in the voice, particularly in the naive smile, and in the expression of readiness on the face and figure.
Да, это была она. Он видел теперь ясно ту исключительную, таинственную особенность, которая отделяет каждое лицо от другого, делает его особенным, единственным, неповторяемым. Несмотря на неестественную белизну и полноту лица, особенность эта, милая, исключительная особенность, была в этом лице, в губах, в немного косивших глазах и, главное, в этом наивном, улыбающемся взгляде и в выражении готовности не только в лице, но и во всей фигуре.
“You should have said so,” remarked the president, again in a gentle tone. “Your patronymic?”
— Вы так и должны были сказать, — опять-таки особенно мягко сказал председатель. — Отчество как?
“I am illegitimate.”
— Я — незаконная, — проговорила Маслова.
“Well, were you not called by your godfather’s name?”
— Всё-таки по крестному отцу как звали?
“Yes, Mikhaelovna.”
— Михайловой.
“And what is it she can be guilty of?” continued Nekhludoff, in his mind, unable to breathe freely.
«И что могла она сделать?» продолжал думать между тем Нехлюдов, с трудом переводя дыхание.
“Your family name--your surname, I mean?” the president went on.
— Фамилия, прозвище ваше как? — продолжал председатель.
“They used to call me by my mother’s surname, Maslova.”
— Писали по матери Масловой.
“Meschanka.” [the lowest town class or grade]
— Мещанка.
“Religion--orthodox?”
— Веры православной?
“Orthodox.”
— Православной.
“Occupation. What was your occupation?”
— Занятие? Чем занимались?
Maslova remained silent.
Маслова молчала.
“What was your employment?”
— Чем занимались? — повторил председатель.
“You know yourself,” she said, and smiled. Then, casting a hurried look round the room, again turned her eyes on the president.
— В заведении была, — сказала она. — В каком заведении? — строго спросил член в очках. — Вы сами знаете, в каком, — сказала Маслова, улыбнулась и тотчас же, быстро оглянувшись, опять прямо уставилась на председателя.
There was something so unusual in the expression of her face, so terrible and piteous in the meaning of the words she had uttered, in this smile, and in the furtive glance she had cast round the room, that the president was abashed, and for a few minutes silence reigned in the court. The silence was broken by some one among the public laughing, then somebody said “Ssh,” and the president looked up and continued:
Что-то было такое необыкновенное в выражении лица и страшное и жалкое в значении сказанных ею слов, в этой улыбке и в том быстром взгляде, которым она окинула при этом залу, что председатель потупился, и в зале на минуту установилась совершенная тишина. Тишина была прервана чьим-то смехом из публики. Кто-то зашикал. Председатель поднял голову и продолжал вопросы:
“Have you ever been tried before?”
— Под судом и следствием не были?
“Never,” answered Maslova, softly, and sighed.
— Не была, — тихо проговорила Маслова, вздыхая.
“Have you received a copy of the indictment?”
— Копию с обвинительного акта получили?
“I have,” she answered.
— Получила.
“Sit down.”
— Сядьте, — сказал председатель.
The prisoner leant back to pick up her skirt in the way a fine lady picks up her train, and sat down, folding her small white hands in the sleeves of her cloak, her eyes fixed on the president. Her face was calm again.
Подсудимая подняла юбку сзади тем движением, которым нарядные женщины оправляют шлейф, и села, сложив белые небольшие руки в рукавах халата, не спуская глаз с председателя.
The witnesses were called, and some sent away; the doctor who was to act as expert was chosen and called into the court. Then the secretary got up and began reading the indictment. He read distinctly, though he pronounced the “I” and “r” alike, with a loud voice, but so quickly that the words ran into one another and formed one uninterrupted, dreary drone. The judges bent now on one, now on the other arm of their chairs, then on the table, then back again, shut and opened their eyes, and whispered to each other. One of the gendarmes several times repressed a yawn.
Началось перечисление свидетелей, удаление свидетелей, решение об эксперте-докторе и приглашение его в залу заседания. Потом встал секретарь и начал читать обвинительный акт. Читал он внятно и громко, но так быстро, что голос его, неправильно выговаривавший л и р, сливался в один неперестающий, усыпительный гул. Судьи облокачивались то на одну, то на другую ручку кресел, то на стол, то на спинку, то закрывали глаза, то открывали их и перешептывались. Один жандарм несколько раз удерживал начинающуюся судорогу зевоты.
The prisoner Kartinkin never stopped moving his cheeks. Botchkova sat quite still and straight, only now and then scratching her head under the kerchief.
Из подсудимых Картинкин не переставая шевелил щеками. Бочкова сидела совершенно спокойно и прямо, изредка почесывая пальцем под косынкой голову.
Maslova sat immovable, gazing at the reader; only now and then she gave a slight start, as if wishing to reply, blushed, sighed heavily, and changed the position of her hands, looked round, and again fixed her eyes on the reader.
Маслова то сидела неподвижно, слушая чтеца и смотря на него, то вздрагивала и как бы хотела возражать, краснела и потом тяжело вздыхала, переменяла положение рук, оглядывалась и опять уставлялась на чтеца.
Nekhludoff sat in the front row on his high-backed chair, without removing his pince-nez, and looked at Maslova, while a complicated and fierce struggle was going on in his soul.
Нехлюдов сидел в первом ряду на своем высоком стуле, вторым от края, и, снимая pince-nez, смотрел на Маслову, и в душе его шла сложная и мучительная работа.