The procession was such a long one that the carts with the luggage and the weak started only when those in front were already out of sight. When the last of the carts moved, Nekhludoff got into the trap that stood waiting for him and told the isvostchik to catch up the prisoners in front, so that he could see if he knew any of the men in the gang, and then try and find out Maslova among the women and ask her if she had received the things he sent. It was very hot, and a cloud of dust that was raised by a thousand tramping feet stood all the time over the gang that was moving down the middle of the street. The prisoners were walking quickly, and the slow-going isvostchik’s horse was some time in catching them up. Row upon row they passed, those strange and terrible-looking creatures, none of whom Nekhludoff knew. On they went, all dressed alike, moving a thousand feet all shod alike, swinging their free arms as if to keep up their spirits. There were so many of them, they all looked so much alike, and they were all placed in such unusual, peculiar circumstances, that they seemed to Nekhludoff to be not men but some sort of strange and terrible creatures. This impression passed when he recognised in the crowd of convicts the murderer Federoff, and among the exiles Okhotin the wit, and another tramp who had appealed to him for assistance. Almost all the prisoners turned and looked at the trap that was passing them and at the gentleman inside. Federoff tossed his head backwards as a sign that he had recognised Nekhludoff, Okhotin winked, but neither of them bowed, considering it not the thing. As soon as Nekhludoff came up to the women he saw Maslova; she was in the second row. The first in the row was a short-legged, black-eyed, hideous woman, who had her cloak tucked up in her girdle. This was Koroshavka. The next was a pregnant woman, who dragged herself along with difficulty. The third was Maslova; she was carrying her sack on her shoulder, and looking straight before her. Her face looked calm and determined. The fourth in the row was a young, lovely woman who was walking along briskly, dressed in a short cloak, her kerchief tied in peasant fashion. This was Theodosia. Nekhludoff got down and approached the women, meaning to ask Maslova if she had got the things he had sent her, and how she was feeling, but the convoy sergeant, who was walking on that side, noticed him at once, and ran towards him.
Шествие было так длинно, что, когда передние уже скрылись из вида, подводы с мешками и слабыми только тронулись. Когда подводы тронулись, Нехлюдов сел на дожидавшегося его извозчика и велел ему обогнать партию с тем, чтобы рассмотреть среди нее, нет ли знакомых арестантов среди мужчин, и потом, среди женщин найдя Маслову, спросить у нее, получила ли она посланные ей вещи. Стало очень жарко. Ветру не было, и поднимаемая тысячью ног пыль стояла всё время над арестантами двигавшимися по середине улицы. Арестанты шли скорым шагом, и нерысистая извозчичья лошадка, на которой ехал Нехлюдов, только медленно обгоняла их. Ряды за рядами шли незнакомые странного и страшного вида существа, двигавшиеся тысячами одинако обутых и одетых ног и в такт шагов махавшие, как бы бодря себя, свободными руками. Их было так много, так они были однообразны и в такие особенные странные условия они были поставлены, что Нехлюдову казалось, что это не люди, а какие-то особенные, страшные существа. Это впечатление разрушило в нем только то, что в толпе каторжных он узнал арестанта, убийцу Федорова, и среди ссыльных комика Охотина и еще одного бродягу, обращавшегося к нему. Все почти арестанты оглядывались, косясь на обгонявшую их пролетку и вглядывавшегося в них господина, сидевшего на ней. Федоров тряхнул головой кверху в знак того, что узнал Нехлюдова; Охотин подмигнул глазом. Но ни тот ни другой не поклонились, считая это непозволенным. Поравнявшись с женщинами, Нехлюдов тотчас же увидал Маслову. Она шла во втором ряду женщин. С края шла раскрасневшаяся коротконогая черноглазая безобразная женщина, подтыкавши халат за пояс, — это была Хорошавка. Потом шла беременная женщина, насилу волочившая ноги, и третья была Маслова. Она несла мешок на плече и прямо глядела перед собой. Лицо ее было спокойно и решительно. Четвертая в ряду с ней была бодро шедшая молодая красивая женщина в коротком халате и по-бабьи подвязанной косынке, — это была Федосья. Нехлюдов слез с пролетки и подошел к двигавшимся женщинам, желая спросить Маслову о вещах и о том, как она себя чувствует, но конвойный унтер-офицер, шедший с этой стороны партии, тотчас же заметив подошедшего, подбежал к нему.
“You must not do that, sir. It is against the regulations to approach the gang,” shouted the sergeant as he came up.
— Нельзя, господин, подходить к партии — не полагается, — кричал он, подходя.
But when he recognised Nekhludoff (every one in the prison knew Nekhludoff) the sergeant raised his fingers to his cap, and, stopping in front of Nekhludoff, said: “Not now; wait till we get to the railway station; here it is not allowed. Don’t lag behind; march!” he shouted to the convicts, and putting on a brisk air, he ran back to his place at a trot, in spite of the heat and the elegant new boots on his feet.
Приблизившись и узнав в лицо Нехлюдова (в остроге уже все знали Нехлюдова), унтер-офицер приложил пальцы к фуражке и, остановившись подле Нехлюдова, сказал: — Теперь нельзя. На вокзале можете, а здесь не полагается. Не отставай, марш! — крикнул он на арестантов и, бодрясь, несмотря на жару, рысью перебежал в своих новых щегольских сапогах к своему месту.
Nekhludoff went on to the pavement and told the isvostchik to follow him; himself walking, so as to keep the convicts in sight. Wherever the gang passed it attracted attention mixed with horror and compassion. Those who drove past leaned out of the vehicles and followed the prisoners with their eyes. Those on foot stopped and looked with fear and surprise at the terrible sight. Some came up and gave alms to the prisoners. The alms were received by the convoy. Some, as if they were hypnotised, followed the gang, but then stopped, shook their heads, and followed the prisoners only with their eyes. Everywhere the people came out of the gates and doors, and called others to come out, too, or leaned out of the windows looking, silent and immovable, at the frightful procession. At a cross-road a fine carriage was stopped by the gang. A fat coachman, with a shiny face and two rows of buttons on his back, sat on the box; a married couple sat facing the horses, the wife, a pale, thin woman, with a light-coloured bonnet on her head and a bright sunshade in her hand, the husband with a top-hat and a well-cut light-coloured overcoat. On the seat in front sat their children--a well-dressed little girl, with loose, fair hair, and as fresh as a flower, who also held a bright parasol, and an eight-year-old boy, with a long, thin neck and sharp collarbones, a sailor hat with long ribbons on his head. The father was angrily scolding the coachman because he had not passed in front of the gang when he had a chance, and the mother frowned and half closed her eyes with a look of disgust, shielding herself from the dust and the sun with her silk sunshade, which she held close to her face. The fat coachman frowned angrily at the unjust rebukes of his master--who had himself given the order to drive along that street--and with difficulty held in the glossy, black horses, foaming under their harness and impatient to go on.
Нехлюдов вернулся на тротуар и, велев извозчику ехать зa собой, дошел в виду партии. Где ни проходила партия, она повсюду обращала на себя смешанное с состраданием и ужасом внимание. Проезжающие высовывались из экипажей и, пока могли видеть, провожали глазами арестантов. Пешеходы останавливались и удивленно и испуганно смотрели на страшное зрелище. Некоторые подходили и подавали милостыню. Милостыню принимали конвойные. Некоторые, как загипнотизированные, шли за партией, но потом останавливались и, покачивая головами, только провожали партию глазами. Из подъездов и ворот, призывая друг друга, выбегали и из окон вывешивались люди и неподвижно и молча глядели на страшное шествие. На одном из перекрестков партия помешала проехать богатой коляске. На козлах сидел с лоснящимся лицом толстозадый, с рядами пуговиц на спине, кучер, в коляске на заднем месте сидели муж с женой: жена, худая и бледная, в светлой шляпке, с ярким зонтиком, и муж в цилиндре и светлом щегольском пальто. Спереди против них сидели их дети: разубранная и свеженькая, как цветочек, девочка с распущенными белокурыми волосами, тоже с ярким зонтиком, и восьмилетний мальчик с длинной, худой шеей и торчащими ключицами, в матросской шляпе, украшенной длинными лентами. Отец сердито упрекал кучера за то, что он во время не объехал задержавшую их партию, а мать брезгливо щурилась и морщилась, закрываясь от солнца и пыли шелковым зонтиком, который она надвинула совсем на лицо. Толстозадый кучер сердито хмурился, выслушивая несправедливые упреки хозяина, который сам же велел ему ехать по этой улице, и с трудом удерживал лоснящихся, взмыленных под оголовками и шеей вороных жеребцов, просивших хода.
The policeman wished with all his soul to please the owner of the fine equipage by stopping the gang, yet felt that the dismal solemnity of the procession could not be broken even for so rich a gentleman. He only raised his fingers to his cap to show his respect for riches, and looked severely at the prisoners as if promising in any case to protect the owners of the carriage from them. So the carriage had to wait till the whole of the procession had passed, and could only move on when the last of the carts, laden with sacks and prisoners, rattled by. The hysterical woman who sat on one of the carts, and had grown calm, again began shrieking and sobbing when she saw the elegant carriage. Then the coachman tightened the reins with a slight touch, and the black trotters, their shoes ringing against the paving stones, drew the carriage, softly swaying on its rubber tires, towards the country house where the husband, the wife, the girl, and the boy with the sharp collar-bones were going to amuse themselves. Neither the father nor the mother gave the girl and boy any explanation of what they had seen, so that the children had themselves to find out the meaning of this curious sight. The girl, taking the expression of her father’s and mother’s faces into consideration, solved the problem by assuming that these people were quite another kind of men and women than her father and mother and their acquaintances, that they were bad people, and that they had therefore to be treated in the manner they were being treated. Therefore the girl felt nothing but fear, and was glad when she could no longer see those people.
Городовой желал всей душой услужить владельцу богатой коляски и пропустить его, приостановив арестантов, но он чувствовал, что в этом шествии была мрачная торжественность, которую нельзя было нарушить даже и для такого богатого господина. Он только приложил руку к козырьку в знак своего уважения перед богатством и строго смотрел на арестантов, как бы обещаясь во всяком случае защитить от них седоков коляски. Taк что коляска должна была дождаться прохождения всего шествия и тронулась только тогда, когда прогремел последний ломовой с мешками и сидящими на них арестантками, среди которых истерическая женщина, затихшая было, увидав богатую коляску, начала опять рыдать и взвизгивать. Только тогда слегка шевельнул вожжами кучер, и вороные рысаки, звеня подковами по мостовой, понесли мягко подрагивающую на резиновых шинах коляску на дачу, куда ехали веселиться муж, жена, девочка и мальчик с тонкой шеей и торчащими ключицами. Ни отец ни мать не дали ни девочке ни мальчику объяснения того, что они видели. Так что дети должны были сами разрешить вопрос о значении этого зрелища. Девочка, сообразив выражение лица отца и матери, разрешила вопрос так, что это были люди совсем другие, чем ее родители и их знакомые, что это были дурные люди, и что потому с ними именно так и надо поступать, как поступлено с ними. И потому девочке было только страшно, и она рада была, когда этих людей перестало быть видно.
But the boy with the long, thin neck, who looked at the procession of prisoners without taking his eyes off them, solved the question differently. He still knew, firmly and without any doubt, for he had it from God, that these people were just the same kind of people as he was, and like all other people, and therefore some one had done these people some wrong, something that ought not to have been done, and he was sorry for them, and felt no horror either of those who were shaved and chained or of those who had shaved and chained them. And so the boy’s lips pouted more and more, and he made greater and greater efforts not to cry, thinking it a shame to cry in such a case.
Но не смигивая и не спуская глаз смотревший на шествие за арестантов мальчик с длинной, худой шеей решил вопрос иначе. Он знал еще твердо и несомненно, узнав это прямо от Бога, что люди эти были точно такие же, как и он сам, как и все люди, и что поэтому над этими людьми было кем-то сделано что-то дурное — такое, чего не должно делать; и ему было жалко их, и он испытывал ужас и перед теми людьми, которые были закованы и обриты, и перед теми, которые их заковали и обрили. И оттого у мальчика всё больше и больше распухали губы, и он делал большие усилия, чтобы не заплакать, полагая, что плакать в таких случаях стыдно.