Nekhludoff kept up with the quick pace of the convicts. Though lightly clothed he felt dreadfully hot, and it was hard to breathe in the stifling, motionless, burning air filled with dust. When he had walked about a quarter of a mile he again got into the trap, but it felt still hotter in the middle of the street. He tried to recall last night’s conversation with his brother-in-law, but the recollections no longer excited him as they had done in the morning. They were dulled by the impressions made by the starting and procession of the gang, and chiefly by the intolerable heat. On the pavement, in the shade of some trees overhanging a fence, he saw two schoolboys standing over a kneeling man who sold ices. One of the boys was already sucking a pink spoon and enjoying his ices, the other was waiting for a glass that was being filled with something yellowish.
Нехлюдов шел тем же скорым шагом, которым шли арестанты, но и легко одетому, в легком пальто ему было ужасно жарко, главное — душно от пыли и неподвижного горячего воздуха, стоявшего в улицах. Пройдя с четверть версты, он сел на извозчика и поехал вперед, но на середине улицы в пролетке ему показалось еще жарче. Он попытался вызвать в себе мысли о вчерашнем разговоре с зятем, но теперь эти мысли уже не волновали его, как утром. Их заслонили впечатления выхода из острога и шествия партии. Главное же — было томительно жарко. У забора, в тени деревьев, сняв фуражки, стояли два мальчика-реалиста над присевшим перед ними на коленки морожеником. Один из мальчиков уже наслаждался, обсасывая роговую ложечку, другой дожидался верхом накладываемого чем-то желтым стаканчика.
“Where could I get a drink?” Nekhludoff asked his isvostchik, feeling an insurmountable desire for some refreshment.
— Где бы тут напиться? — спросил Нехлюдов своего извозчика, почувствовав непреодолимое желание освежиться.
“There is a good eating-house close by,” the isvostchik answered, and turning a corner, drove up to a door with a large signboard. The plump clerk in a Russian shirt, who stood behind the counter, and the waiters in their once white clothing who sat at the tables (there being hardly any customers) looked with curiosity at the unusual visitor and offered him their services. Nekhludoff asked for a bottle of seltzer water and sat down some way from the window at a small table covered with a dirty cloth. Two men sat at another table with tea-things and a white bottle in front of them, mopping their foreheads, and calculating something in a friendly manner. One of them was dark and bald, and had just such a border of hair at the back as Rogozhinsky. This sight again reminded Nekhludoff of yesterday’s talk with his brother-in-law and his wish to see him and Nathalie. “I shall hardly be able to do it before the train starts,” he thought; “I’d better write.” He asked for paper, an envelope, and a stamp, and as he was sipping the cool, effervescent water he considered what he should say. But his thoughts wandered, and he could not manage to compose a letter.
— Сейчас тут трактир хороший, — сказал извозчик и, завернув за угол, подвез Нехлюдова к подъезду с большой вывеской. Пухлый приказчик в рубахе за стойкой и бывшие когда-то белыми половые, за отсутствием посетителей сидевшие у столов, с любопытством оглядели непривычного гостя и предложили свои услуги. Нехлюдов спросил сельтерской воды и сел подальше от окна к маленькому столику с грязной скатертью. Два человека сидели за столом за чайным прибором и белого стекла бутылкой, обтирали со лбов испарину и что-то миролюбиво высчитывали. Один из них был черный и плешивый, с таким же бордюром черных волос на затылке, какой был у Игнатья Никифоровича. Впечатление это напомнило Нехлюдову опять вчерашний разговор с зятем и свое желание повидаться с ним и сестрой до отъезда. «Едва ли успею до поезда, — подумал он. — Лучше напишу письмо». И, спросив бумаги, конверт и марку, он стал, прихлебывая свежую шипучую воду, обдумывать, что он напишет. Но мысли его разбегались, и он никак не мог составить письма.
“My dear Nathalie,--I cannot go away with the heavy impression that yesterday’s talk with your husband has left,” he began. “What next? Shall I ask him to forgive me what I said yesterday? But I only said what I felt, and he will think that I am taking it back. Besides, this interference of his in my private matters. . . . No, I cannot,” and again he felt hatred rising in his heart towards that man so foreign to him. He folded the unfinished letter and put it in his pocket, paid, went out, and again got into the trap to catch up the gang. It had grown still hotter. The stones and the walls seemed to be breathing out hot air. The pavement seemed to scorch the feet, and Nekhludoff felt a burning sensation in his hand when he touched the lacquered splashguard of his trap.
«Милая Наташа, не могу уехать под тяжелым впечатлением вчерашнего разговора с Игнатьем Никифоровичем...» начал он. «Что же дальше? Просить простить за то, чтò я вчера сказал? Но я сказал то, что думал. И он подумает, что я отрекаюсь. И потом это его вмешательство в мои дела... Нет, не могу», и, почувствовав поднявшуюся опять в нем ненависть к этому чуждому, самоуверенному, непонимающему его человеку, Нехлюдов положил неконченное письмо в карман и, расплатившись, вышел на улицу и поехал догонять партию. Жара еще усилилась. Стены и камни точно дышали жарким воздухом. Ноги, казалось, обжигались о горячую мостовую, и Нехлюдов почувствовал что-то в роде обжога, когда он голой рукой дотронулся до лакированного крыла пролетки.
The horse was jogging along at a weary trot, beating the uneven, dusty road monotonously with its hoofs, the isvostchik kept falling into a doze, Nekhludoff sat without thinking of anything. At the bottom of a street, in front of a large house, a group of people had collected, and a convoy soldier stood by. “What has happened?” Nekhludoff asked of a porter.
Лошадь вялой рысцой, постукивая равномерно подковами по пыльной и неровной мостовой, тащилась по улицам; извозчик беспрестанно задремывал; Нехлюдов же сидел, ни о чем не думая, равнодушно глядя перед собою. На спуске улицы, против ворот большого дома, стояла кучка народа и конвойный с ружьем. Нехлюдов остановил извозчика. — Что это? — спросил он у дворника.
“Something the matter with a convict.”
— С арестантом что-то.
Nekhludoff got down and came up to the group. On the rough stones, where the pavement slanted down to the gutter, lay a broadly-built, red-bearded, elderly convict, with his head lower than his feet, and very red in the face. He had a grey cloak and grey trousers on, and lay on his back with the palms of his freckled hands downwards, and at long intervals his broad, high chest heaved, and he groaned, while his bloodshot eyes were fixed on the sky. By him stood a cross-looking policeman, a pedlar, a postman, a clerk, an old woman with a parasol, and a short-haired boy with an empty basket. “They are weak. Having been locked up in prison they’ve got weak, and then they lead them through the most broiling heat,” said the clerk, addressing Nekhludoff, who had just come up.
Нехлюдов сошел с пролетки и подошел к кучке людей. На неровных камнях покатой у тротуара мостовой лежал головой ниже ног широкий немолодой арестант с рыжей бородой, красным лицом и приплюснутым носом, в сером халате и таких же штанах. Он лежал навзничь, раскрыв ладонями книзу покрытые веснушками руки, и после больших промежутков, равномерно подергиваясь высокой и могучею грудью, всхлипывал, глядя на небо остановившимися, налитыми кровью глазами. Над ним стояли нахмуренный городовой, разносчик, почтальон, приказчик, старая женщина с зонтиком и стриженый мальчик с пустой корзиной. — Ослабели, сидевши в зàмке, расслабли, а их ведут в самое пекло, — осуждал кого-то приказчик, обращаясь к подошедшему Нехлюдову.
“He’ll die, most likely,” said the woman with the parasol, in a doleful tone.
— Помрет, должно, — говорила плачущим голосом женщина с зонтиком.
“His shirt should be untied,” said the postman.
— Развязать рубаху надо, — сказал почтальон.
The policeman began, with his thick, trembling fingers, clumsily to untie the tapes that fastened the shirt round the red, sinewy neck. He was evidently excited and confused, but still thought it necessary to address the crowd.
Городовой стал дрожащими толстыми пальцами неловко распускать тесемки на жилистой красной шее. Он был, видимо, взволнован и смущен, но всё-таки счел нужным обратиться к толпе.
“What have you collected here for? It is hot enough without your keeping the wind off.”
— Чего собрались? И так жарко. От ветра стали.
“They should have been examined by a doctor, and the weak ones left behind,” said the clerk, showing off his knowledge of the law.
— Должен доктор свидетельствовать. Которых слабых оставлять. А то повели чуть живого, — говорил приказчик, очевидно щеголяя своим знанием порядков.
The policeman, having undone the tapes of the shirt, rose and looked round.
Городовой, развязав тесемки рубахи, выпрямился и оглянулся.
“Move on, I tell you. It is not your business, is it? What’s there to stare at?” he said, and turned to Nekhludoff for sympathy, but not finding any in his face he turned to the convoy soldier.
— Разойдитесь, говорю. Ведь не ваше дело, чего не видали? — говорил он, обращаясь за сочувствием к Нехлюдову, но, не встретив в его взгляде сочувствия, взглянул на конвойного.
But the soldier stood aside, examining the trodden-down heel of his boot, and was quite indifferent to the policeman’s perplexity.
Но конвойный стоял в стороне и, оглядывая свой сбившийся каблук, был совершенно равнодушен к затруднению городового.
“Those whose business it is don’t care. Is it right to do men to death like this? A convict is a convict, but still he is a man,” different voices were heard saying in the crowd.
— Чье дело, те не заботятся. Людей морить разве порядок? — Арестант — арестант, а всё человек, — говорили в толпе.
“Put his head up higher, and give him some water,” said Nekhludoff.
— Положите ему голову выше да воды дайте, — сказал Нехлюдов.
“Water has been sent for,” said the policeman, and taking the prisoner under the arms he with difficulty pulled his body a little higher up.
— За водой пошли, — отвечал городовой и, взяв под мышки арестанта, с трудом перетащил туловище повыше.
“What’s this gathering here?” said a decided, authoritative voice, and a police officer, with a wonderfully clean, shiny blouse, and still more shiny top-boots, came up to the assembled crowd. “Move on. No standing about here,” he shouted to the crowd, before he knew what had attracted it.
— Что за сборище? — послышался вдруг решительный, начальственный голос, и к собравшейся вокруг арестанта кучке людей быстрыми шагами подошел околоточный в необыкновенно чистом и блестящем кителе и еще более блестящих высоких сапогах. — Разойтись! Нечего тут стоять! — крикнул он на толпу, еще не видя, зачем собралась толпа.
When he came near and saw the dying convict, he made a sign of approval with his head, just as if he had quite expected it, and, turning to the policeman, said, “How is this?”
Подойдя же вплоть и увидав умирающего арестанта, он сделал одобрительный знак головой, как будто ожидая этого самого, и обратился к городовому: — Как так?
The policeman said that, as a gang of prisoners was passing, one of the convicts had fallen down, and the convoy officer had ordered him to be left behind.
Городовой доложил, что шла партия, и арестант упал, конвойный приказал оставить.
“Well, that’s all right. He must be taken to the police station. Call an isvostchik.”
— Так что же? В участок надо. Извозчика.
“A porter has gone for one,” said the policeman, with his fingers raised to his cap.
— Побежал дворник, — сказал городовой, прикладывая руку к козырьку.
The shopman began something about the heat.
Приказчик что-то начал было о жаре.
“Is it your business, eh? Move on,” said the police officer, and looked so severely at him that the clerk was silenced.
— Твое дело это? А? Иди своей дорогой, — проговорил околоточный и так строго взглянул на него, что приказчик замолк.
“He ought to have a little water,” said Nekhludoff. The police officer looked severely at Nekhludoff also, but said nothing. When the porter brought a mug full of water, he told the policeman to offer some to the convict. The policeman raised the drooping head, and tried to pour a little water down the mouth; but the prisoner could not swallow it, and it ran down his beard, wetting his jacket and his coarse, dirty linen shirt.
— Воды надо дать выпить, — сказал Нехлюдов. Околоточный строго взглянул и на Нехлюдова, но ничего не сказал. Когда же дворник принес в кружке воду, он велел городовому предложить арестанту. Городовой поднял завалившуюся голову и попытался влить воду в рот, но арестант не принимал ее; вода выливалась по бороде, моча на груди куртку и посконную пыльную рубаху.
“Pour it on his head,” ordered the officer; and the policeman took off the pancake-shaped cap and poured the water over the red curls and bald part of the prisoner’s head. His eyes opened wide as if in fear, but his position remained unchanged. Streams of dirt trickled down his dusty face, but the mouth continued to gasp in the same regular way, and his whole body shook.
— Вылей на голову! — скомандовал околоточный, и городовой, сняв блинообразную шапку, вылил воду и на рыжие курчавые волосы и на голый череп. Глаза арестанта, как будто испуганно, больше открылись, но положение его не изменилось. По лицу его текли грязные потоки от пыли, но рот так же равномерно всхлипывал, и всё тело вздрагивало.
“And what’s this? Take this one,” said the police officer, pointing to Nekhludoff’s isvostchik. “You, there, drive up.”
— А этот что ж? Взять этого, — обратился околоточный к городовому, указывая на нехлюдовского извозчика. — Давай! Эй, ты!
“I am engaged,” said the isvostchik, dismally, and without looking up.
— Занят, — мрачно, не поднимая глаз, проговорил извозчик.
“It is my isvostchik; but take him. I will pay you,” said Nekhludoff, turning to the isvostchik.
— Это мой извозчик, — сказал Нехлюдов, — но возьмите его. Я заплачу, — прибавил он, обращаясь к извозчику.
“Well, what are you waiting for?” shouted the officer. “Catch hold.”
— Ну, чего стали? — крикнул околоточный. — Берись!
The policeman, the porter, and the convoy soldier lifted the dying man and carried him to the trap, and put him on the seat. But he could not sit up; his head fell back, and the whole of his body glided off the seat.
Городовой, дворники и конвойный подняли умирающего, понесли к пролетке и посадили на сиденье. Но он не мог сам держаться: голова его заваливалась назад, и всё тело съезжало с сиденья.
“Make him lie down,” ordered the officer.
— Клади лежмя! — скомандовал околоточный.
“It’s all right, your honour; I’ll manage him like this,” said the policeman, sitting down by the dying man, and clasping his strong, right arm round the body under the arms. The convoy soldier lifted the stockingless feet, in prison shoes, and put them into the trap.
— Ничего, ваше благородие, я так довезу, — сказал городовой, твердо усаживаясь рядом с умирающим на сиденье и обхватывая его сильной правой рукой под мышку. Конвойный поднял обутые в коты без подверток ноги и поставил и вытянул их под козла.
The police officer looked around, and noticing the pancake-shaped hat of the convict lifted it up and put it on the wet, drooping head.
Околоточный оглянулся и, увидав на мостовой блинообразную шапку арестанта, поднял ее и надел на завалившуюся назад мокрую голову.
“Go on,” he ordered.
— Марш! — скомандовал он.
The isvostchik looked angrily round, shook his head, and, accompanied by the convoy soldier, drove back to the police station. The policeman, sitting beside the convict, kept dragging up the body that was continually sliding down from the seat, while the head swung from side to side. The convoy soldier, who was walking by the side of the trap, kept putting the legs in their place. Nekhludoff followed the trap.
Извозчик сердито оглянулся, покачал головой и, сопутствуемый конвойным, тронулся шагом назад к частному дому. Сидевший с арестантом городовой беспрестанно перехватывал спускавшееся с качавшейся во все стороны головой тело. Конвойный, идя подле, поправлял ноги. Нехлюдов пошел за ними.