The trap passed the fireman who stood sentinel at the entrance, [the headquarters of the fire brigade and the police stations are generally together in Moscow] drove into the yard of the police station, and stopped at one of the doors. In the yard several firemen with their sleeves tucked up were washing some kind of cart and talking loudly. When the trap stopped, several policemen surrounded it, and taking the lifeless body of the convict under the arms, took him out of the trap, which creaked under him. The policeman who had brought the body got down, shook his numbed arm, took off his cap, and crossed himself. The body was carried through the door and up the stairs. Nekhludoff followed. In the small, dirty room where the body was taken there stood four beds. On two of them sat a couple of sick men in dressing-gowns, one with a crooked mouth, whose neck was bandaged, the other one in consumption. Two of the beds were empty; the convict was laid on one of them. A little man, with glistening eyes and continually moving brows, with only his underclothes and stockings on, came up with quick, soft steps, looked at the convict and then at Nekhludoff, and burst into loud laughter. This was a madman who was being kept in the police hospital.
Подъехав к части мимо пожарного часового, пролетка с арестантом въехала во двор полицейской части и остановилась у одного из подъездов. На дворе пожарные, засучив рукава, громко разговаривая и смеясь, мыли какие-то дроги. Как только пролетка остановилась, несколько городовых окружили ее и подхватили безжизненное тело арестанта под мышки и ноги и сняли его с пищавшей под ними пролетки. Привезший арестанта городовой, сойдя с пролетки, помахал закоченевшей рукой, снял фуражку и перекрестился. Мертвого же понесли в дверь и вверх по лестнице. Нехлюдов пошел за ним. В небольшой грязной комнате, куда внесли мертвого, было 4 койки. На двух сидели в халатах два больных, один косоротый с обвязанной шеей, другой чахоточный. Две койки были свободны. На одну из них положили арестанта. Маленький человечек с блестящими глазами и беспрестанно двигающимися бровями, в одном белье и чулках, быстрыми, мягкими шагами подошел к принесенному арестанту, посмотрел на него, потом на Нехлюдова и громко расхохотался. Это был содержавшийся в приемном покое сумасшедший.
“They wish to frighten me, but no, they won’t succeed,” he said.
— Хотят испугать меня, — заговорил он. — Только нет — не удастся.
The policemen who carried the corpse were followed by a police officer and a medical assistant. The medical assistant came up to the body and touched the freckled hand, already growing cold, which, though still soft, was deadly pale. He held it for a moment, and then let it go. It fell lifelessly on the stomach of the dead man.
Вслед за городовыми, внесшими мертвого, вошли околоточный и фельдшер. Фельдшер, подойдя к мертвому, потрогал желтоватую, покрытую веснушками, еще мягкую, но уже мертвенно-бледную руку арестанта, подержал ее, потом пустил. Она безжизненно упала на живот мертвеца.
“He’s ready,” said the medical assistant, but, evidently to be quite in order, he undid the wet, brown shirt, and tossing back the curls from his ear, put it to the yellowish, broad, immovable chest of the convict. All were silent. The medical assistant raised himself again, shook his head, and touched with his fingers first one and then the other lid over the open, fixed blue eyes.
— Готов, — сказал фельдшер, мотнув головой, но, очевидно, для порядка, раскрыл мокрую суровую рубаху мертвеца и, откинув от уха свои курчавые волосы, приложился к желтоватой неподвижной высокой груди арестанта. Все молчали. Фельдшер приподнялся, еще качнул головой и потрогал пальцем сначала одно, потом другое веко над открытыми голубыми остановившимися глазами.
“I’m not frightened, I’m not frightened.” The madman kept repeating these words, and spitting in the direction of the medical assistant.
— Не испугаете, не испугаете, — говорил сумасшедший, всё время плюя по направлению фельдшера.
“Well?” asked the police officer.
— Что ж? — спросил околоточный.
“Well! He must be put into the mortuary.”
— Что ж? — повторил фельдшер. — В мертвецкую убрать надо.
“Are you sure? Mind,” said the police officer.
— Смотрите, верно ли? — спросил околоточный.
“It’s time I should know,” said the medical assistant, drawing the shirt over the body’s chest. “However, I will send for Mathew Ivanovitch. Let him have a look. Petrov, call him,” and the medical assistant stepped away from the body.
— Пора знать, — сказал фельдшер, для чего-то закрывая раскрытую грудь мертвеца. — Да я пошлю за Матвей Иванычем, пускай посмотрит. Петров, сходи, — сказал фельдшер и отошел от мертвеца.
“Take him to the mortuary,” said the police officer. “And then you must come into the office and sign,” he added to the convoy soldier, who had not left the convict for a moment.
— Снести в мертвецкую, — сказал околоточный. — А ты тогда приходи в канцелярию, — распишешься, — прибавил он конвойному, который всё время не отставал от арестанта.
“Yes, sir,” said the soldier.
— Слушаю, — отвечал конвойный.
The policemen lifted the body and carried it down again. Nekhludoff wished to follow, but the madman kept him back.
Городовые подняли мертвеца и понесли опять вниз по лестнице. Нехлюдов хотел итти за ними, но сумасшедший задержал его.
“You are not in the plot! Well, then, give me a cigarette,” he said. Nekhludoff got out his cigarette case and gave him one. The madman, quickly moving his brows all the time, began relating how they tormented him by thought suggestion.
— Вы ведь не в заговоре, так дайте папиросочку, — сказал он. Нехлюдов достал папиросочницу и дал ему. Сумасшедший, водя бровями, стал, очень быстро говоря, рассказывать, как его мучают внушениями.
“Why, they are all against me, and torment and torture me through their mediums.”
— Ведь они все против меня и через своих медиумов мучают, терзают меня...
“I beg your pardon,” said Nekhludoff, and without listening any further he left the room and went out into the yard, wishing to know where the body would be put.
— Извините меня, — сказал Нехлюдов и, не дослушав его, вышел на двор, желая узнать, куда отнесут мертвого.
The policemen with their burden had already crossed the yard, and were coming to the door of a cellar. Nekhludoff wished to go up to them, but the police officer stopped him.
Городовые с своей ношей уже прошли весь двор и входили в подъезд подвала. Нехлюдов хотел подойти к ним, но околоточный остановил его.
“What do you want?”
— Вам что нужно?
“Nothing.”
— Ничего, — отвечал Нехлюдов.
“Nothing? Then go away.” Nekhludoff obeyed, and went back to his isvostchik, who was dozing. He awoke him, and they drove back towards the railway station.
— Ничего, так и ступайте. Нехлюдов покорился и пошел к своему извозчику. Извозчик его дремал. Нехлюдов разбудил его и поехал опять к вокзалу.
They had not made a hundred steps when they met a cart accompanied by a convoy soldier with a gun. On the cart lay another convict, who was already dead. The convict lay on his back in the cart, his shaved head, from which the pancake-shaped cap had slid over the black-bearded face down to the nose, shaking and thumping at every jolt. The driver, in his heavy boots, walked by the side of the cart, holding the reins; a policeman followed on foot. Nekhludoff touched his isvostchik’s shoulder.
Не отъехал он и 100 шагов, как ему встретилась сопутствуемая опять конвойным с ружьем ломовая телега, на которой лежал другой, очевидно уже умерший арестант. Арестант лежал на спине на телеге, и бритая голова его с черной бородкой, покрытая блинообразной шапкой, съехавшей на лицо до носа, тряслась и билась при каждом толчке телеги. Ломовой извозчик в толстых сапогах правил лошадью, идя рядом. Сзади шел городовой. Нехлюдов тронул за плечо своего извозчика.
“Just look what they are doing,” said the isvostchik, stopping his horse.
— Что делают! — сказал извозчик, останавливая лошадь.
Nekhludoff got down and, following the cart, again passed the sentinel and entered the gate of the police station. By this time the firemen had finished washing the cart, and a tall, bony man, the chief of the fire brigade, with a coloured band round his cap, stood in their place, and, with his hands in his pockets, was severely looking at a fat-necked, well-fed, bay stallion that was being led up and down before him by a fireman. The stallion was lame on one of his fore feet, and the chief of the firemen was angrily saying something to a veterinary who stood by.
Нехлюдов слез с пролетки и вслед за ломовым, опять мимо пожарного часового, вошел на двор участка. На дворе теперь пожарные уже кончили мыть дроги, и на их месте стоял высокий костлявый брандмайор с синим околышем и, заложив руки в карманы, строго смотрел на буланого с наеденной шеей жеребца, которого пожарный водил перед ним. Жеребец припадал на переднюю ногу, и брандмайор сердито говорил что-то стоявшему тут же ветеринару.
The police officer was also present. When he saw the cart he went up to the convoy soldier.
Околоточный стоял тут же. Увидав другого мертвеца, он подошел к ломовому.
“Where did you bring him from?” he asked, shaking his head disapprovingly.
— Где подняли? — спросил он, неодобрительно покачав головой.
“From the Gorbatovskaya,” answered the policeman.
— На Старой Горбатовской, — отвечал городовой.
“A prisoner?” asked the chief of the fire brigade.
— Арестант? — спросил брандмайор.
“Yes. It’s the second to-day.”
— Так точно. — Второй нынче, — сказал околоточный.
“Well, I must say they’ve got some queer arrangements. Though of course it’s a broiling day,” said the chief of the fire brigade; then, turning to the fireman who was leading the lame stallion, he shouted: “Put him into the corner stall. And as to you, you hound, I’ll teach you how to cripple horses which are worth more than you are, you scoundrel.”
— Ну, порядки. Да и жара же, — сказал брандмайор и, обратившись к пожарному, уводившему хромого буланого, и крикнул: — в угловой денник поставь! Я тебя, сукина сына, научу, как лошадей калечить, какие дороже тебя, шельмы, стоят.
The dead man was taken from the cart by the policemen just in the same way as the first had been, and carried upstairs into the hospital. Nekhludoff followed them as if he were hypnotised.
Мертвеца, так же как и первого, подняли с телеги городовые и понесли в приемный покой. Нехлюдов, как загипнотизированный, пошел за ними.
“What do you want?” asked one of the policemen. But Nekhludoff did not answer, and followed where the body was being carried. The madman, sitting on a bed, was smoking greedily the cigarette Nekhludoff had given him.
— Вам чего? — спросил его один городовой. Он, не отвечая, шел туда, куда они несли мертвеца. Сумасшедший, сидя на койке, жадно курил папиросу, которую ему дал Нехлюдов.
“Ah, you’ve come back,” he said, and laughed. When he saw the body he made a face, and said, “Again! I am sick of it. I am not a boy, am I, eh?” and he turned to Nekhludoff with a questioning smile.
— А, вернулись! — сказал он и расхохотался. Увидав мертвеца, он поморщился. — Опять, — сказал он. — Надоели, ведь не мальчик я, правда? — вопросительно улыбаясь, обратился он к Нехлюдову.
Nekhludoff was looking at the dead man, whose face, which had been hidden by his cap, was now visible. This convict was as handsome in face and body as the other was hideous. He was a man in the full bloom of life. Notwithstanding that he was disfigured by the half of his head being shaved, the straight, rather low forehead, raised a bit over the black, lifeless eyes, was very fine, and so was the nose above the thin, black moustaches. There was a smile on the lips that were already growing blue, a small beard outlined the lower part of the face, and on the shaved side of the head a firm, well-shaped ear was visible. One could see what possibilities of a higher life had been destroyed in this man. The fine bones of his hands and shackled feet, the strong muscles of all his well-proportioned limbs, showed what a beautiful, strong, agile human animal this had been. As an animal merely he had been a far more perfect one of his kind than the bay stallion, about the laming of which the fireman was so angry. Yet he had been done to death, and no one was sorry for him as a man, nor was any one sorry that so fine a working animal had perished. The only feeling evinced was that of annoyance because of the bother caused by the necessity of getting this body, threatening putrefaction, out of the way. The doctor and his assistant entered the hospital, accompanied by the inspector of the police station. The doctor was a thick-set man, dressed in pongee silk coat and trousers of the same material, closely fitting his muscular thighs. The inspector was a little fat fellow, with a red face, round as a ball, which he made still broader by a habit he had of filling his cheeks with air, and slowly letting it out again. The doctor sat down on the bed by the side of the dead man, and touched the hands in the same way as his assistant had done, put his ear to the heart, rose, and pulled his trousers straight. “Could not be more dead,” he said.
Нехлюдов между тем смотрел на мертвеца, которого теперь никто не заслонял более, и лицо которого, прежде скрытое шапкой, было всё видно. Как тот арестант был безобразен, так этот был необыкновенно красив и лицом и всем телом. Это был человек в полном расцвете сил. Несмотря на изуродованную бритьем половину головы, невысокий крутой лоб с возвышениями над черными, теперь безжизненными глазами был очень красив, так же как и небольшой с горбинкой нос над тонкими черными усами. Синеющие теперь губы были сложены в улыбку; небольшая бородка только окаймляла нижнюю часть лица, и на бритой стороне черепа было видно небольшое крепкое и красивое ухо. Выражение лица было и спокойное, и строгое, и доброе. Не говоря уже о том, что по лицу этому видно было, какие возможности духовной жизни были погублены в этом человеке, — по тонким костям рук и скованных ног и по сильным мышцам всех пропорциональных членов видно было, какое это было прекрасное, сильное, ловкое человеческое животное, как животное, в своем роде гораздо более совершенное, чем тот буланый жеребец, зa порчу которого так сердился брандмайор. А между тем его заморили, и не только никто не жалел его как человека, — никто не жалел его как напрасно погубленное рабочее животное. Единственное чувство, вызываемое во всех людях его смертью, было чувство досады за хлопоты, которые доставляла необходимость устранить это угрожающее разложением тело. В приемный покой вошли доктор с фельдшером и частный. Доктор был плотный коренастый человек в чесунчевом пиджаке и таких же узких, обтягивавших ему мускулистые ляжки панталонах. Частный был маленький толстяк с шарообразным красным лицом, которое делалось еще круглее от его привычки набирать в щеки воздух и медленно выпускать его. Доктор подсел на койку к мертвецу, так же как и фельдшер, потрогал руки, послушал сердце и встал, обдергивая панталоны. — Мертвее не бывают, — сказал он.
The inspector filled his mouth with air and slowly blew it out again.
Частный набрал полный рот воздуха и медленно выпустил его.
“Which prison is he from?” he asked the convoy soldier.
— Из какого зàмка? — обратился он к конвойному.
The soldier told him, and reminded him of the chains on the dead man’s feet.
Конвойный ответил и напомнил о кандалах, которые были на умершем.
“I’ll have them taken off; we have got a smith about, the Lord be thanked,” said the inspector, and blew up his cheeks again; he went towards the door, slowly letting out the air.
— Прикажу снять; слава Богу, кузнецы есть, — сказал частный и, опять раздув щеки, пошел к двери, медленно выпуская воздух.
“Why has this happened?” Nekhludoff asked the doctor.
— Отчего же это так? — обратился Нехлюдов к доктору.
The doctor looked at him through his spectacles.
Доктор посмотрел на него через очки.
“Why has what happened? Why they die of sunstroke, you mean? This is why: They sit all through the winter without exercise and without light, and suddenly they are taken out into the sunshine, and on a day like this, and they march in a crowd so that they get no air, and sunstroke is the result.”
— Что отчего так? Что помирают от солнечного удара? А так, сидя без движения, без света всю зиму, и вдруг на солнце, да в такой день, как нынче, да идут толпою, притока воздуха нет. Вот и удар.
“Then why are they sent out?”
— Так зачем же их посылают?
“Oh, as to that, go and ask those who send them. But may I ask who are you?”
— А это вы их спросите. Да вы, собственно, кто?
“I am a stranger.”
— Я посторонний.
“Ah, well, good-afternoon; I have no time.” The doctor was vexed; he gave his trousers a downward pull, and went towards the beds of the sick.
— А-а!.. Мое почтение, мне некогда, — сказал доктор и, с досадой отдернув вниз панталоны, направился к койкам больных.
“Well, how are you getting on?” he asked the pale man with the crooked mouth and bandaged neck.
— Ну, твои дела как? — обратился он к косоротому бледному человеку с обвязанной шеей.
Meanwhile the madman sat on a bed, and having finished his cigarette, kept spitting in the direction of the doctor.
Сумасшедший между тем сидел на своей койке и, перестав курить, плевал по направлению доктора.
Nekhludoff went down into the yard and out of the gate past the firemen’s horses and the hens and the sentinel in his brass helmet, and got into the trap, the driver of which had again fallen asleep.
Нехлюдов сошел вниз на двор и мимо пожарных лошадей, и кур, и часового в медном шлеме прошел в ворота, сел на своего — опять заснувшего извозчика и поехал на вокзал.