Towards evening the master of the house returned from his fishing, and having learnt that the cadet would pay for the lodging, pacified the old woman and satisfied Vanyúsha’s demands.
В вечеру хозяин вернулся с рыбной ловли и, узнав, что ему будут платить за квартиру, усмирил свою бабу и удовлетворил требованиям Ванюши.
Everything was arranged in the new quarters. Their hosts moved into the winter hut and let their summer hut to the cadet for three rubles a month. Olénin had something to eat and went to sleep. Towards evening he woke up, washed and made himself tidy, dined, and having lit a cigarette sat down by the window that looked onto the street. It was cooler. The slanting shadow of the hut with its ornamental gables fell across the dusty road and even bent upwards at the base of the wall of the house opposite. The steep reed-thatched roof of that house shone in the rays of the setting sun. The air grew fresher. Everything was peaceful in the village. The soldiers had settled down and become quiet. The herds had not yet been driven home and the people had not returned from their work.
На новой квартире все устроилось. Хозяева перешли в теплую, а юнкеру за три монета в месяц отдали холодную хату. Оленин поел и заснул. Проснувшись перед вечером, он умылся, обчистился, пообедал и, закурив папироску, сел у окна, выходившего на улицу. Жар свалил. Косая тень хаты с вырезным князьком стлалась через пыльную улицу, загибаясь даже на низу другого дома. Камышовая крутая крыша противоположного дома блестела в лучах спускающегося солнца. Воздух свежел. В станице было тихо. Солдаты разместились и попритихли. Стадо еще не прогоняли, и народ еще не возвращался с работ.
Olénin’s lodging was situated almost at the end of the village. At rare intervals, from somewhere far beyond the Térek in those parts whence Olénin had just come (the Chéchen or the Kumýtsk plain), came muffled sounds of firing. Olénin was feeling very well contented after three months of bivouac life. His newly washed face was fresh and his powerful body clean (an unaccustomed sensation after the campaign) and in all his rested limbs he was conscious of a feeling of tranquillity and strength. His mind, too, felt fresh and clear. He thought of the campaign and of past dangers. He remembered that he had faced them no worse than other men, and that he was accepted as a comrade among valiant Caucasians. His Moscow recollections were left behind Heaven knows how far! The old life was wiped out and a quite new life had begun in which there were as yet no mistakes. Here as a new man among new men he could gain a new and good reputation. He was conscious of a youthful and unreasoning joy of life. Looking now out of the window at the boys spinning their tops in the shadow of the house, now round his neat new lodging, he thought how pleasantly he would settle down to this new Cossack village life. Now and then he glanced at the mountains and the blue sky, and an appreciation of the solemn grandeur of nature mingled with his reminiscences and dreams. His new life had begun, not as he imagined it would when he left Moscow, but unexpectedly well. “The mountains, the mountains, the mountains!” they permeated all his thoughts and feelings.
Квартира Оленина была почти на краю станицы. Изредка где-то далеко за Тереком, в тех местах, из которых пришел Оленин, раздавались глухие выстрелы, — в Чечне или на Кумыцкой плоскости. Оленину было очень хорошо после трехмесячной бивачной жизни. На умытом лице он чувствовал свежесть, на сильном теле — непривычную после похода чистоту, во всех отдохнувших членах — спокойствие и силу. В душе у него тоже было свежо и ясно. Он вспоминал поход, миновавшую опасность. Вспоминал, что в опасности он вел себя хорошо, что он не хуже других, и принят в товарищество храбрых кавказцев. Московские воспоминания уж были Бог знает где. Старая жизнь была стерта, и началась новая, совсем новая жизнь, в которой еще не было ошибок. Он мог здесь, как новый человек между новыми людьми, заслужить новое хорошее о себе мнение. Он испытывал молодое чувство беспричинной радости жизни и, посматривая то в окно на мальчишек, гонявших кубари в тени около дома, то в свою новую прибранную квартирку, думал о том, как он приятно устроится в этой новой для него станичной жизни. Посматривал он еще на горы и небо, и ко всем его воспоминаниям и мечтам примешивалось строгое чувство величавой природы. Жизнь его началась не так, как он ожидал, уезжая из Москвы, но неожиданно хорошо. Горы, горы, горы чуялись во всем, что он думал и чувствовал.
“He’s kissed his dog and licked the jug! ... Daddy Eróshka has kissed his dog!” suddenly the little Cossacks who had been spinning their tops under the window shouted, looking towards the side street. “He’s drunk his bitch, and his dagger!” shouted the boys, crowding together and stepping backwards.
— Сучку поцеловал! кувшин облизал! дядя Ерошка сучку поцеловал! — закричали вдруг казачата, гонявшие кубари под окном, обращаясь к проулку. — Сучку поцеловал! Кинжал пропил! — кричали мальчишки, теснясь и отступая.
These shouts were addressed to Daddy Eróshka, who with his gun on his shoulder and some pheasants hanging at his girdle was returning from his shooting expedition.
Крики эти обращались к дяде Ерошке, который с ружьем за плечами и фазанами за поясом возвращался с охоты.
“I have done wrong, lads, I have!” he said, vigorously swinging his arms and looking up at the windows on both sides of the street. “I have drunk the bitch; it was wrong,” he repeated, evidently vexed but pretending not to care.
— Мой грех, ребята! мой грех! — приговаривал он, бойко размахивая руками и поглядывая в окна хат по обе стороны улицы. — Сучку пропил, мой грех! — повторил он, видимо сердясь, но притворяясь, что ему всё равно.
Olénin was surprised by the boys’ behavior towards the old hunter, but was still more struck by the expressive, intelligent face and the powerful build of the man whom they called Daddy Eróshka.
Оленина удивило обращение мальчишек с старым охотником, а еще более поразило выразительное, умное лицо и сила сложения человека, которого называли дядей Ерошкой.
“Here Daddy, here Cossack!” he called. “Come here!”
— Дедушка! казак! — обратился он к нему. — Подойди-ка сюда.
The old man looked into the window and stopped.
Старик взглянул в окно и остановился.
“Good evening, good man,” he said, lifting his little cap off his cropped head.
— Здравствуй, добрый человек, — сказал он, приподнимая над коротко обстриженною головой свою шапочку.
“Good evening, good man,” replied Olénin. “What is it the youngsters are shouting at you?”
— Здравствуй, добрый человек, — отвечал Оленин. — Чтò это тебе мальчишки кричат?
Daddy Eróshka came up to the window. “Why, they’re teasing the old man. No matter, I like it. Let them joke about their old daddy,” he said with those firm musical intonations with which old and venerable people speak. “Are you an army commander?” he added.
Дядя Ерошка подошел к окну. — А дразнят меня, старика. Это ничего. Я люблю. Пускай радуются над дядей, — сказал он с теми твердыми и певучими интонациями, с которыми говорят старые и почтенные люди. — Ты начальник армейских, что ли?
“No, I am a cadet. But where did you kill those pheasants?” asked Olénin.
— Нет, я юнкер. А где это фазанов убил? — спросил Оленин.
“I dispatched these three hens in the forest,” answered the old man, turning his broad back towards the window to show the hen pheasants which were hanging with their heads tucked into his belt and staining his coat with blood. “Haven’t you seen any?” he asked. “Take a brace if you like! Here you are,” and he handed two of the pheasants in at the window. “Are you a sportsman yourself?” he asked.
— В лесу три курочки замордовал, — отвечал старик, поворачивая к окну свою широкую спину, на которой заткнутые головками за поясом, пятная кровью черкеску, висели три фазанки. — Али ты не видывал? — спросил он. — Коли хочешь, возьми себе парочку. На! — И он подал в окно двух фазанов.— А что, ты охотник? — спросил он.
“I am. During the campaign I killed four myself.”
— Охотник. Я в походе сам убил четырех.
“Four? What a lot!” said the old man sarcastically. “And are you a drinker? Do you drink chikhir?”
— Четырех? Много! — насмешливо сказал старик. — А пьяница ты? Чихирь пьешь?
“Why not? I like a drink.”
— Отчего ж? и выпить люблю.
“Ah, I see you are a trump! We shall be kunaks, you and I,” said Daddy Eróshka.
— Э, да ты я вижу молодец! Мы с тобой кунаки будем, — сказал дядя Ерошка.
“Step in,” said Olénin. “We’ll have a drop of chikhir.”
— Заходи, — сказал Оленин. — Вот и чихирю выпьем.
“I might as well,” said the old man, “but take the pheasants.” The old man’s face showed that he liked the cadet. He had seen at once that he could get free drinks from him, and that therefore it would be all right to give him a brace of pheasants.
— И то зайти, — сказал старик. — Фазанов-то возьми. По лицу старика видно было, что юнкер понравился ему, и он сейчас понял, что у юнкера можно даром выпить и потому можно подарить ему пару фазанов.
Soon Daddy Eróshka’s figure appeared in the doorway of the hut, and it was only then that Olénin became fully conscious of the enormous size and sturdy build of this man, whose red-brown face with its perfectly white broad beard was all furrowed by deep lines produced by age and toil. For an old man, the muscles of his legs, arms, and shoulders were quite exceptionally large and prominent. There were deep scars on his head under the short-cropped hair. His thick sinewy neck was covered with deep intersecting folds like a bull’s. His horny hands were bruised and scratched. He stepped lightly and easily over the threshold, unslung his gun and placed it in a corner, and casting a rapid glance round the room noted the value of the goods and chattels deposited in the hut, and with out-turned toes stepped softly, in his sandals of raw hide, into the middle of the room. He brought with him a penetrating but not unpleasant smell of chikhir wine, vodka, gunpowder, and congealed blood.
Через несколько минут в дверях хаты показалась фигура дяди Ерошки. Тут только Оленин заметил всю громадность и силу сложения этого человека, несмотря на то, что краснокоричневое лицо его с совершенно белою окладистою бородой было все изрыто старческими, могучими, трудовыми морщинами. Мышцы ног, рук и плеч были так полны и бочковаты, как бывают только у молодого человека. На голове его из-под коротких волос видны были глубокие зажившие шрамы. Жилистая, толстая шея была, как у быка, покрыта клетчатыми складками. Корявые руки были сбиты и исцарапаны. Он легко и ловко перешагнул через порог, освободился от ружья, поставил его в угол, быстрым взглядом окинул и оценил сложенные в хате пожитки и вывернутыми ногами в поршнях, не топая, вышел на средину комнаты. С ним вместе проник в комнату сильный, но не неприятный смешанный запах чихирю, водки, пороху и запекшейся крови.
Daddy Eróshka bowed down before the icons, smoothed his beard, and approaching Olénin held out his thick brown hand. “Koshkildy,” said he; “That is Tartar for ‘Good-day’—‘Peace be unto you,’ it means in their tongue.” “Koshkildy, I know,” answered Olénin, shaking hands.
Дядя Ерошка поклонился образам, расправил бороду и, подойдя к Оленину, подал ему свою черную толстую руку. — Кошкилъды!— сказал он. — Это по-татарски значит: здравия желаем, мир вам, по-ихнему. — Кошкилъды! Я знаю, — отвечал Оленин, подавая ему руку.
“Eh, but you don’t, you won’t know the right order! Fool!” said Daddy Eróshka, shaking his head reproachfully. “If anyone says ‘Koshkildy’ to you, you must say ‘Allah rasi bo sun,’ that is, ‘God save you.’ That’s the way, my dear fellow, and not ‘Koshkildy.’ But I’ll teach you all about it. We had a fellow here, Elias Mósevich, one of your Russians, he and I were kunaks. He was a trump, a drunkard, a thief, a sportsman—and what a sportsman! I taught him everything.”
— Э, не знаешь, не знаешь порядков! Дурак! — сказал дядя Ерошка, укоризненно качая головой. — Коли тебе кошкилъды говорят, ты скажи: алла рази бо сун, спаси Бог. Так-то, отец мой, а не кошкилъды. Я тебя всему научу. Так-то был у нас Илья Мосеич, ваш, русский, так мы с ним кунаки были. Молодец был. Пьяница, вор, охотник, уж какой охотник! Я его всему научил.
“And what will you teach me?” asked Olénin, who was becoming more and more interested in the old man.
— Чему ж ты меня научишь? — спросил Оленин, всё более и более заинтересовываясь стариком.
“I’ll take you hunting and teach you to fish. I’ll show you Chéchens and find a girl for you, if you like—even that! That’s the sort I am! I’m a wag!”—and the old man laughed. “I’ll sit down. I’m tired. Karga?” he added inquiringly.
— На охоту тебя поведу, рыбу ловить научу, чеченцев покажу, душеньку хочешь, и ту доставлю. Вот я какой человек!.. Я шутник! — И старик засмеялся. — Я сяду, отец мой, я устал. Карга? — прибавил он вопросительно.
“And what does ‘Karga’ mean?” asked Olénin.
— А карга чтò значит? — спросил Оленин.
“Why, that means ‘All right’ in Georgian. But I say it just so. It is a way I have, it’s my favourite word. Karga, Karga. I say it just so; in fun I mean. Well, lad, won’t you order the chikhir? You’ve got an orderly, haven’t you?” “Yes.” “Hey, Iván!” shouted the old man. “All your soldiers are Iváns. Is yours Iván?”
— А это значит: хорошо, по-грузински. А я так говорю, поговорка моя, слово любимое: карга; карга, так и говорю, значит шутю. Да что, отец мой, чихирю-то вели поднесть. Солдат драбант есть у тебя? Есть? Иван! — закричал старик. — Ведь у вас что ни солдат, то Иван. Твой Иван, что ли?
“True enough, his name is Iván—Vanyúsha. Here Vanyúsha! Please get some chikhir from our landlady and bring it here.”
— И то, Иван. Ванюша! возьми пожалуста у хозяев чихиря и принеси сюда.
“Iván or Vanyúsha, that’s all one. Why are all your soldiers Iváns? Iván, old fellow,” said the old man, “you tell them to give you some from the barrel they have begun. They have the best chikhir in the village. But don’t give more than thirty kopeks for the quart, mind, because that witch would be only too glad.... Our people are anathema people; stupid people,” Daddy Eróshka continued in a confidential tone after Vanyúsha had gone out. “They do not look upon you as on men, you are worse than a Tartar in their eyes. ‘Worldly Russians’ they say. But as for me, though you are a soldier you are still a man, and have a soul in you. Isn’t that right? Elias Mósevich was a soldier, yet what a treasure of a man he was! Isn’t that so, my dear fellow? That’s why our people don’t like me; but I don’t care! I’m a merry fellow, and I like everybody. I’m Eróshka; yes, my dear fellow.”
— Всё одно, что Ванюша, что Иван. Отчего у вас, у солдат, все Иваны? Иван! — повторил старик. — Ты спроси, батюшка, из начатой бочки. У них первый чихирь в станице. Да больше тридцати копеек за осьмуху, смотри, не давай, а то она, ведьма, рада... Наш народ анафемский, глупый народ, — продолжал дядя Ерошка доверчивым тоном, когда Ванюшка вышел: — они вас не за людей считают. Ты для них хуже татарина. Мирские, мол, русские. А по-моему хоть ты и солдат, а всё человек, тоже душу в себе имеешь. Так ли я сужу? Илья Мосеич солдат был, а какой золото человек был! Так ли, отец мой? За то-то меня наши и не любят; а мне всё равно. Я человек веселый, я всех люблю, я, Ерошка! Так-то, отец мой!
And the old Cossack patted the young man affectionately on the shoulder.
И старик ласково потрепал по плечу молодого человека.