On the third day after the events above described, two companies of a Caucasian infantry regiment arrived at the Cossack village of Novomlínsk. The horses had been unharnessed and the companies’ wagons were standing in the square. The cooks had dug a pit, and with logs gathered from various yards (where they had not been sufficiently securely stored) were now cooking the food; the pay-sergeants were settling accounts with the soldiers. The Service Corps men were driving piles in the ground to which to tie the horses, and the quartermasters were going about the streets just as if they were at home, showing officers and men to their quarters. Here were green ammunition boxes in a line, the company’s carts, horses, and cauldrons in which buckwheat porridge was being cooked. Here were the captain and the lieutenant and the sergeant-major, Onisim Mikháylovich, and all this was in the Cossack village where it was reported that the companies were ordered to take up their quarters: therefore they were at home here. But why they were stationed there, who the Cossacks were, and whether they wanted the troops to be there, and whether they were Old Believers or not—was all quite immaterial. Having received their pay and been dismissed, tired out and covered with dust, the soldiers noisily and in disorder, like a swarm of bees about to settle, spread over the squares and streets. Quite regardless of the Cossacks’ ill will, chattering merrily and with their muskets clinking, by twos and threes they entered the huts and hung up their accoutrements, unpacked their bags, and bantered the women. At their favourite spot, round the porridge-cauldrons, a large group of soldiers assembled and with little pipes between their teeth they gazed, now at the smoke which rose into the hot sky, becoming visible when it thickened into white clouds as it rose, and now at the camp fires which were quivering in the pure air like molten glass, and bantered and made fun of the Cossack men and women because they do not live at all like Russians. In all the yards one could see soldiers and hear their laughter and the exasperated and shrill cries of Cossack women defending their houses and refusing to give the soldiers water or cooking utensils. Little boys and girls, clinging to their mothers and to each other, followed all the movements of the troopers (never before seen by them) with frightened curiosity, or ran after them at a respectful distance. The old Cossacks came out silently and dismally and sat on the earthen embankments of their huts, and watched the soldiers’ activity with an air of leaving it all to the will of God without understanding what would come of it.
На третий день после описанного события две роты кавказского пехотного полка пришли стоять в Новомлинскую станицу. Отпряженный ротный обоз уже стоял на площади. Кашевары, вырыв яму и притащив с разных дворов плохо лежавшие чурки, уже варили кашу. Фельдфебеля рассчитывали людей. Фурштаты забивали колья для коновязи. Квартирьеры, как домашние люди, сновали по улицам и переулкам, указывая квартиры офицерам и солдатам. Тут были зеленые ящики, выстроенные во фрунт. Тут были артельные повозки и лошади. Тут были котлы, в которых варилась каша. Тут были и капитан, и поручик, и Онисим Михайлович фельдфебель. И находилось все это в той самой станице, где, слышно было, приказано стоять ротам; следовательно, роты были дома. Зачем стоять тут? Кто такие это казаки? Нравится ли им, что будут стоять у них? Раскольники они или нет? До этого нет дела. Распущенные от расчета, изнуренные и запыленные солдаты, шумно и беспорядочно, как усаживающийся рой, рассыпаются но площадям и улицам; решительно не замечая нерасположения казаков, по-двое, по-трое, с веселым говором и позвякивая ружьями, входят в хаты, развешивают амуницию, разбирают мешочки и пошучивают с бабами. К любимому солдатскому месту, к каше, собирается большая группа, и с трубочками в зубах солдатики, поглядывая то на дым, незаметно подымающийся в жаркое небо и сгущающийся в вышине, как белое облако, то на огонь костра, как расплавленное стекло дрожащий в чистом воздухе, острят и потешаются над казаками и казачками за то, что они живут совсем не так, как русские. По всем дворам виднеются солдаты, и слышен их хохот, слышны ожесточенные и пронзительные крики казачек, защищающих свои дома, не дающих воды и посуды. Мальчишки и девчонки, прижимаясь к матерям и друг к другу, с испуганным удивлением следят за всеми движениями невиданных еще ими армейских и на почтительном расстоянии бегают за ними. Старые казаки выходят из хат, садятся на завалинках и мрачно и молчаливо смотрят на хлопотню солдат, как будто махнув рукой на всё и не понимая, что из этого может выйти.
Olénin, who had joined the Caucasian Army as a cadet three months before, was quartered in one of the best houses in the village, the house of the cornet, Elias Vasílich—that is to say at Granny Ulítka’s.
Оленину, который уже три месяца как был зачислен юнкером в кавказский полк, была отведена квартира в одном из лучших домов в станице, у хорунжего Ильи Васильевича, то есть у бабуки Улиты.
“Goodness knows what it will be like, Dmítri Andréich,” said the panting Vanyúsha to Olénin, who, dressed in a Circassian coat and mounted on a Kabardá horse which he had bought in Gróznoe, was after a five-hours’ march gaily entering the yard of the quarters assigned to him.
— Что это будет такое, Дмитрий Андреевич? — говорил запыхавшийся Ванюша Оленину, который верхом, в черкеске, на купленном в Грозной кабардинце весело после пятичасового перехода въезжал на двор отведенной квартиры.
“Why, what’s the matter?” he asked, caressing his horse and looking merrily at the perspiring, dishevelled, and worried Vanyúsha, who had arrived with the baggage wagons and was unpacking.
— А что, Иван Васильич? — спросил он, подбадривая лошадь и весело глядя на вспотевшего, со спутанными волосами и расстроенным лицом, Ванюшу, который приехал с обозом и разбирал вещи.
Olénin looked quite a different man. In place of his clean-shaven lips and chin he had a youthful moustache and a small beard. Instead of a sallow complexion, the result of nights turned into day, his cheeks, his forehead, and the skin behind his ears were now red with healthy sunburn. In place of a clean new black suit he wore a dirty white Circassian coat with a deeply pleated skirt, and he bore arms. Instead of a freshly starched collar, his neck was tightly clasped by the red band of his silk beshmet. He wore Circassian dress but did not wear it well, and anyone would have known him for a Russian and not a Tartar brave. It was the thing—but not the real thing. But for all that, his whole person breathed health, joy, and satisfaction.
Оленин на вид казался совсем другим человеком. Вместо бритых скул, у него были молодые усы и бородка. Вместо истасканного ночною жизнью желтоватого лица, — на щеках, на лбу, за ушами был красный, здоровой загар. Вместо чистого, нового черного фрака была белая, грязная, с широкими складками черкеска и оружие. Вместо свежих крахмальных воротничков — красный ворот канаусового бешмета, который стягивал загорелую шею. Он был одет по-черкесски, но плохо; всякий узнал бы в нем русского, а не джигита. Все было так, да не так. Несмотря на то, вся наружность его дышала здоровьем, веселостью и самодовольством.
“Yes, it seems funny to you,” said Vanyúsha, “but just try to talk to these people yourself: they set themselves against one and there’s an end of it. You can’t get as much as a word out of them.” Vanyúsha angrily threw down a pail on the threshold. “Somehow they don’t seem like Russians.”
— Вам вот смешно, — сказал Ванюша, — а вы подите-ка сами поговорите с этим народом: не дают тебе хода, да и шабаш. Слова, так и того не добьешься. — Ванюша сердито бросил к порогу железное ведро. — Не русские какие-то.
“You should speak to the Chief of the Village!”
— Да ты бы станичного начальника спросил.
“But I don’t know where he lives,” said Vanyúsha in an offended tone.
— Да ведь я их местоположения не знаю, — обиженно отвечал Ванюша.
“Who has upset you so?” asked Olénin, looking round.
— Кто ж тебя так обижает? — спросил Оленин, оглядываясь кругом.
“The devil only knows. Faugh! There is no real master here. They say he has gone to some kind of kriga, and the old woman is a real devil. God preserve us!” answered Vanyúsha, putting his hands to his head. “How we shall live here I don’t know. They are worse than Tartars, I do declare—though they consider themselves Christians! A Tartar is bad enough, but all the same he is more noble. Gone to the kriga indeed! What this kriga they have invented is, I don’t know!” concluded Vanyúsha, and turned aside.
— Чорт их знает! Тьфу! Хозяина настоящего нету, на какую- то кригу, говорят, пошел. А старуха такая дьявол, что упаси Господи, — отвечал Ванюша, хватаясь за голову. — Как тут жить будет, я уж не знаю. Хуже татар, ей-Богу. Даром что тоже христиане считаются. На что татарин, и тот благородней. «На кригу пошел»! Какую кригу выдумали, неизвестно! — заключил Ванюша и отвернулся.
“It’s not as it is in the serfs’ quarters at home, eh?” chaffed Olénin without dismounting.
— Что, не так, как у нас на дворне? — сказал Оленин, подтрунивая и не слезая с лошади.
“Please sir, may I have your horse?” said Vanyúsha, evidently perplexed by this new order of things but resigning himself to his fate.
— Лошадь-то пожалуйте, — сказал Ванюша, видимо озадаченный новым для него порядком, но покоряясь своей судьбе.
“So a Tartar is more noble, eh, Vanyúsha?” repeated Olénin, dismounting and slapping the saddle.
— Так татарин благородней? а, Ванюша? — повторил Оленин, слезая с лошади и хлопая по седлу.
“Yes, you’re laughing! You think it funny,” muttered Vanyúsha angrily.
— Да, вот вы смейтесь тут! Вам смешно, — проговорил Ванюша сердитым голосом.
“Come, don’t be angry, Vanyúsha,” replied Olénin, still smiling. “Wait a minute, I’ll go and speak to the people of the house; you’ll see I shall arrange everything. You don’t know what a jolly life we shall have here. Only don’t get upset.”
— Постой, не сердись, Иван Васильич, — отвечал Оленин, продолжая улыбаться. — Дай вот я пойду к хозяевам, посмотри, всё улажу. Еще как заживем славно! Ты не волнуйся только.
Vanyúsha did not answer. Screwing up his eyes he looked contemptuously after his master, and shook his head. Vanyúsha regarded Olénin as only his master, and Olénin regarded Vanyúsha as only his servant; and they would both have been much surprised if anyone had told them that they were friends, as they really were without knowing it themselves. Vanyúsha had been taken into his proprietor’s house when he was only eleven and when Olénin was the same age. When Olénin was fifteen he gave Vanyúsha lessons for a time and taught him to read French, of which the latter was inordinately proud; and when in specially good spirits he still let off French words, always laughing stupidly when he did so.
Ванюша не отвечал, а только, прищурив глаза, презрительно посмотрел вслед барину и покачал головой. Ванюша смотрел на Оленина только как на барина. Оленин смотрел на Ванюшу только как на слугу. И они оба очень удивились бы, ежели бы кто-нибудь сказал им, что они друзья. А они были друзья, сами того не зная. Ванюша был взят в дом одиннадцатилетним мальчиком, когда и Оленину было столько же. Когда Оленину было пятнадцать лет, он одно время занимался обучением Ванюши и выучил его читать по-французски, чем Ванюша премного гордился. И теперь Ванюша, в минуты хорошего расположения духа, отпускал французские слова и при этом всегда глупо смеялся.
Olénin ran up the steps of the porch and pushed open the door of the hut. Maryánka, wearing nothing but a pink smock, as all Cossack women do in the house, jumped away from the door, frightened, and pressing herself against the wall covered the lower part of her face with the broad sleeve of her Tartar smock. Having opened the door wider, Olénin in the semi-darkness of the passage saw the whole tall, shapely figure of the young Cossack girl. With the quick and eager curiosity of youth he involuntarily noticed the firm maidenly form revealed by the fine print smock, and the beautiful black eyes fixed on him with childlike terror and wild curiosity. “This is she,” thought Olénin. “But there will be many others like her” came at once into his head, and he opened the inner door. Old Granny Ulítka, also dressed only in a smock, was stooping with her back turned to him, sweeping the floor.
Оленин вбежал на крыльцо хаты и толкнул дверь в сени. Марьянка в одной розовой рубахе, как обыкновенно дома ходят казачки, испуганно отскочила от двери и, прижавшись к стене, закрыла нижнюю часть лица широким рукавом татарской рубахи. Отворив дальше дверь, Оленин увидал в полусвете всю высокую и стройную фигуру молодой казачки. С быстрым и жадным любопытством молодости он невольно заметил сильные и девственные формы, обозначившиеся под тонкою ситцевою рубахой, и прекрасные черные глаза, с детским ужасом и диким любопытством устремленные на него. «Вот она! — подумал Оленин. — Да еще много таких будет», — вслед затем пришло ему в голову, и он отворил другую дверь в хату. Старая бабука Улитка, также в одной рубахе, согнувшись, задом к нему, выметала пол.
“Good-day to you. Mother! I’ve come about my lodgings,” he began.
— Здравствуй, матушка! Вот я о квартире пришел... — начал он.
The Cossack woman, without unbending, turned her severe but still handsome face towards him.
Казачка, не разгибаясь, обернула к нему строгое, но еще красивое лицо.
“What have you come here for? Want to mock at us, eh? I’ll teach you to mock; may the black plague seize you!” she shouted, looking askance from under her frowning brow at the new-comer.
— Что пришел? Насмеяться хочешь? А? Я те насмеюсь! Черная на тебя немочь! — закричала она, искоса глядя на пришедшего из-под насупленных бровей.
Olénin had at first imagined that the way-worn, gallant Caucasian Army (of which he was a member) would be everywhere received joyfully, and especially by the Cossacks, our comrades in the war; and he therefore felt perplexed by this reception. Without losing presence of mind however he tried to explain that he meant to pay for his lodgings, but the old woman would not give him a hearing.
Оленин сначала думал, что изнуренное храброе кавказское воинство, которого он был членом, будет принято везде, особенно казаками, товарищами по войне, с радостью, и потому такой прием озадачил его. Не смущаясь однако, он хотел объяснить, что он намерен платить за квартиру, но старуха не дала договорить ему.
“What have you come for? Who wants a pest like you, with your scraped face? You just wait a bit; when the master returns he’ll show you your place. I don’t want your dirty money! A likely thing—just as if we had never seen any! You’ll stink the house out with your beastly tobacco and want to put it right with money! Think we’ve never seen a pest! May you be shot in your bowels and your heart!” shrieked the old woman in a piercing voice, interrupting Olénin.
— Чего пришел? Каку надо болячку? Скобленое твое рыло! Вот дай срок, хозяин придет, он тебе покажет место. Не нужно мне твоих денег поганых. Легко ли, не видали! Табачищем дом загадит, да деньгами платить хочет. Эку болячку не видали! Расстрели тебе в животы сердце!.. — пронзительно кричала она, перебивая Оленина.
“It seems Vanyúsha was right!” thought Olénin. “‘A Tartar would be nobler’,” and followed by Granny Ulítka’s abuse he went out of the hut. As he was leaving, Maryánka, still wearing only her pink smock, but with her forehead covered down to her eyes by a white kerchief, suddenly slipped out from the passage past him. Pattering rapidly down the steps with her bare feet she ran from the porch, stopped, and looking round hastily with laughing eyes at the young man, vanished round the corner of the hut.
«Видно, Ванюша прав! — подумал Оленин: — Татарин благороднее», и, провожаемый бранью бабуки Улитки, вышел из хаты. В то время как он выходил, Марьяна, как была в одной розовой рубахе, но уже до самых глаз повязанная белым платком, неожиданно шмыгнула мимо его из сеней. Быстро постукивая по сходцам босыми ногами, она сбежала с крыльца, приостановилась, порывисто оглянулась смеющимися глазами на молодого человека и скрылась за углом хаты.
Her firm youthful step, the untamed look of the eyes glistening from under the white kerchief, and the firm stately build of the young beauty, struck Olénin even more powerfully than before. “Yes, it must be she,” he thought, and troubling his head still less about the lodgings, he kept looking round at Maryánka as he approached Vanyúsha.
Твердая, молодая походка, дикий взгляд блестящих глаз из-под белого платка и стройность сильного сложения красавицы еще сильнее поразили теперь Оленина. «Должно быть она», подумал он. И еще менее думая о квартире и всё оглядываясь на Марьянку, он подошел к Ванюше.
“There you see, the girl too is quite savage, just like a wild filly!” said Vanyúsha, who though still busy with the luggage wagon had now cheered up a bit. “La fame!” he added in a loud triumphant voice and burst out laughing.
— Вишь, и девка такая же дикая! — сказал Ванюша, еще возившийся у повозки, но несколько развеселившийся: — ровно кобылка табунная. Лафам! — прибавил он громким и торжественным голосом и захохотал.