It was growing light. The Chéchen’s body which was gently rocking in the shallow water was now clearly visible. Suddenly the reeds rustled not far from Luke and he heard steps and saw the feathery tops of the reeds moving. He set his gun at full cock and muttered: “In the name of the Father and of the Son,” but when the cock clicked the sound of steps ceased.
Уже начинало светать. Всё чеченское тело, остановившееся и чуть колыхавшееся на отмели, было теперь ясно видно. Вдруг невдалеке от казака затрещал камыш, послышались шаги и зашевелились махалки камыша. Казак взвел на второй взвод и проговорил: «Отцу и Сыну». Вслед за щелканьем курка шаги затихли.
“Hallo, Cossacks! Don’t kill your Daddy!” said a deep bass voice calmly; and moving the reeds apart Daddy Eróshka came up close to Luke.
— Гей, казаки! Дядю не убей, — послышался спокойный бас, и, раздвигая камыши, дядя Ерошка вплоть подошел к нему.
“I very nearly killed you, by God I did!” said Lukáshka.
— Чуть-чуть не убил тебя, ей Богу! — сказал Лукашка.
“What have you shot?” asked the old man.
— Чтò стрелил? — спросил старик.
His sonorous voice resounded through the wood and downward along the river, suddenly dispelling the mysterious quiet of night around the Cossack. It was as if everything had suddenly become lighter and more distinct. “There now. Uncle, you have not seen anything, but I’ve killed a beast,” said Lukáshka, uncocking his gun and getting up with unnatural calmness.
Звучный голос старика, раздавшийся в лесу и вниз по реке, вдруг уничтожил ночную тишину и таинственность, окружавшую казака. Как будто вдруг светлей и видней стало. — Ты вот ничего не видал, дядя, а я убил зверя, — сказал Лукашка, спуская курок и вставая неестественно спокойно.
The old man was staring intently at the white back, now clearly visible, against which the Térek rippled.
Старик, уже не спуская с глаз, смотрел на ясно теперь белевшуюся спину, около которой рябил Терек.
“He was swimming with a log on his back. I spied him out! ... Look there. There! He’s got blue trousers, and a gun I think.... Do you see?” inquired Luke.
— С карчой на спине плыл. Я его высмотрел, да как... Глянь-ко сюда! Во! В портках синих, ружье никак... Видишь, что ль? — говорил Лука.
“How can one help seeing?” said the old man angrily, and a serious and stern expression appeared on his face. “You’ve killed a brave,” he said, apparently with regret.
— Чего не видать! — с сердцем сказал старик, и чтò-то серьезное и строгое выразилось в лице старика. — Джигита убил, — сказал он как будто с сожалением.
“Well, I sat here and suddenly saw something dark on the other side. I spied him when he was still over there. It was as if a man had come there and fallen in. Strange! And a piece of driftwood, a good-sized piece, comes floating, not with the stream but across it; and what do I see but a head appearing from under it! Strange! I stretched out of the reeds but could see nothing; then I rose and he must have heard, the beast, and crept out into the shallow and looked about. ‘No, you don’t!’ I said, as soon as he landed and looked round, ‘you won’t get away!’ Oh, there was something choking me! I got my gun ready but did not stir, and looked out. He waited a little and then swam out again; and when he came into the moonlight I could see his whole back. ‘In the name of the Father and of the Son and of the Holy Ghost’... and through the smoke I see him struggling. He moaned, or so it seemed to me. ‘Ah,’ I thought, ‘the Lord be thanked, I’ve killed him!’ And when he drifted onto the sand-bank I could see him distinctly: he tried to get up but couldn’t. He struggled a bit and then lay down. Everything could be seen. Look, he does not move—he must be dead! The Cossacks have gone back to the cordon in case there should be any more of them.”
— Сидел так-то я, гляжу, чтò чернеет с той стороны? Я еще там его высмотрел, точно человек подошел и упал. Что за диво! А карча, здоровая карча плывет, да не вдоль плывет, а поперек перебивает. Глядь, а из-под нее голова показывает. Что за чудо? Повел я, из камыша-то мне и не видно; привстал, а он услыхал, верно, бестия, да на отмель и выполз, оглядывает. Врешь, думаю, не уйдешь. Только выполз, оглядывает. (Ох, глотку завалило чем-то!) Я ружье изготовил, не шелохнусь, выжидаю. Постоял, постоял, опять и поплыл, да как наплыл на месяц-то, так аж спина видна. «Отцу и Сыну и Святому Духу». Глядь из-за дыма, а он и барахтается. Застонал али почудилось мне. Ну, слава Тебе, Господи, думаю, убил! А как на отмель вынесло, всё наружу стало, хочет встать, да и нет силы-то. Побился, побился и лег. Чисто, всё видать. Вишь, не шелохнется, должно издох. Казаки на кордон побежали, как бы другие не ушли!
“And so you got him!” said the old man. “He is far away now, my lad! ...” And again he shook his head sadly. Just then the sound reached them of breaking bushes and the loud voices of Cossacks approaching along the bank on horseback and on foot. “Are you bringing the skiff?” shouted Lukáshka. “You’re a trump, Luke! Lug it to the bank!” shouted one of the Cossacks.
— Так и поймал! — сказал старик. — Далече, брат, теперь... — И он опять печально покачал головою. В это время пешие и конные казаки с громким говором и треском сучьев послышались по берегу. — Ведут каюк, что ли? — крикнул Лука. — Молодец, Лука! тащи на берег! — кричал один из казаков.
Without waiting for the skiff Lukáshka began to undress, keeping an eye all the while on his prey.
Лукашка, не дожидаясь каюка, стал раздеваться, не спуская глаз с добычи.
“Wait a bit, Nazárka is bringing the skiff,” shouted the corporal.
— Погоди, каюк Назарка ведет, — кричал урядник.
“You fool! Maybe he is alive and only pretending! Take your dagger with you!” shouted another Cossack.
— Дурак! Живой, может! Притворился! Кинжал возьми, — прокричал другой казак.
“Get along,” cried Luke, pulling off his trousers. He quickly undressed and, crossing himself, jumped, plunging with a splash into the river. Then with long strokes of his white arms, lifting his back high out of the water and breathing deeply, he swam across the current of the Térek towards the shallows. A crowd of Cossacks stood on the bank talking loudly. Three horsemen rode off to patrol. The skiff appeared round a bend. Lukáshka stood up on the sandbank, leaned over the body, and gave it a couple of shakes. “Quite dead!” he shouted in a shrill voice.
— Толкуй! — крикнул Лука, скидывая портки. Он живо разделся, перекрестился и, подпрыгнув, со всплеском вскочил в воду, обмакнулся и, вразмашку кидая белыми руками и высоко поднимая спину из воды и отдувая поперек течения, стал перебивать Терек к отмели. Толпа казаков звонко, в несколько голосов, говорила на берегу. Трое конных поехали в объезд. Каюк показался из-за поворота. Лукашка поднялся на отмели, нагнулся над телом, ворохнул его раза два. — Как есть мертвый! — прокричал оттуда резкий голос Луки.
The Chéchen had been shot in the head. He had on a pair of blue trousers, a shirt, and a Circassian coat, and a gun and dagger were tied to his back. Above all these a large branch was tied, and it was this which at first had misled Lukáshka.
Чеченец был убит в голову. На нем были синие портки, рубаха, черкеска, ружье и кинжал, привязанные на спину. Сверх всего был привязан большой сук, который и обманул сначала Лукашку.
“What a carp you’ve landed!” cried one of the Cossacks who had assembled in a circle, as the body, lifted out of the skiff, was laid on the bank, pressing down the grass.
— Вот как сазан попался! — сказал один из собравшихся кружком казаков, в то время как вытащенное из каюка чеченское тело, приминая траву, легло на берег.
“How yellow he is!” said another.
— Да и желтый же какой! — сказал другой.
“Where have our fellows gone to search? I expect the rest of them are on the other bank. If this one had not been a scout he would not have swum that way. Why else should he swim alone?” said a third.
— Где искать поехали наши? Они небось все на той стороне. Кабы не передовой был, так не так бы плыл. Одному зачем плыть? — сказал третий.
“Must have been a smart one to offer himself before the others; a regular brave!” said Lukáshka mockingly, shivering as he wrung out his clothes that had got wet on the bank. “His beard is dyed and cropped.”
— То-то ловкий должно, вперед всех выискался. Самый видно джигит! — насмешливо сказал Лукашка, выжимая мокрое платье у берега и беспрестанно вздрагивая. — Борода крашена, подстрижена.
“And he has tied a bag with a coat in it to his back.” “That would make it easier for him to swim,” said some one.
— И зипун в мешочке на спину приладил. Оно и плыть ему легче от нее, — сказал кто-то.
“I say, Lukáshka,” said the corporal, who was holding the dagger and gun taken from the dead man. “Keep the dagger for yourself and the coat too; but I’ll give you three rubles for the gun. You see it has a hole in it,” said he, blowing into the muzzle. “I want it just for a souvenir.”
— Слышь, Лукашка! — сказал урядник, державший в руках кинжал и ружье, снятые с убитого. — Ты кинжал себе возьми и зипун возьми, а за ружье, приди, я тебе три монета дам. Вишь, оно и с свищом, — прибавил он, пуская дух в дуло: — так мне на память лестно.
Lukáshka did not answer. Evidently this sort of begging vexed him but he knew it could not be avoided.
Лукашка ничего не ответил: ему видимо досадно было это попрошайничество; но он знал, что этого не миновать.
“See, what a devil!” said he, frowning and throwing down the Chéchen’s coat. “If at least it were a good coat, but it’s a mere rag.”
— Вишь, чорт какой! — сказал он, хмурясь и бросая наземь чеченский зипун: хошь бы зипун хороший был, а то байгуш.
“It’ll do to fetch firewood in,” said one of the Cossacks.
— Годится за дровами ходить, — сказал другой казак.
“Mósev, I’ll go home,” said Lukáshka, evidently forgetting his vexation and wishing to get some advantage out of having to give a present to his superior.
— Мосев! я домой схожу, — сказал Лукашка, видимо уж забыв свою досаду и желая употребить в пользу подарок начальнику.
“All right, you may go!”
— Иди, что ж!
“Take the body beyond the cordon, lads,” said the corporal, still examining the gun, “and put a shelter over him from the sun. Perhaps they’ll send from the mountains to ransom it.”
— Оттащи его за кордон, ребята, — обратился урядник к казакам, все осматривая ружье. — Да шалашик от солнца над ним сделать надо. Може из гор выкупать будут.
“It isn’t hot yet,” said someone.
— Еще не жарко, — сказал кто-то.
“And supposing a jackal tears him? Would that be well?” remarked another Cossack.
— А чакалка изорвет? Это разве хорошо? — заметил один из казаков.
“We’ll set a watch; if they should come to ransom him it won’t do for him to have been torn.”
— Караул поставим, а то выкупать придут: нехорошо, коли порвет.
“Well, Lukáshka, whatever you do you must stand a pail of vodka for the lads,” said the corporal gaily.
— Ну, Лукашка, как хочешь; ведро ребятам поставишь, — прибавил урядник весело.
“Of course! That’s the custom,” chimed in the Cossacks. “See what luck God has sent you! Without ever having seen anything of the kind before, you’ve killed a brave!” “Buy the dagger and coat and don’t be stingy, and I’ll let you have the trousers too,” said Lukáshka. “They’re too tight for me; he was a thin devil.”
— Уж как водится, — подхватили казаки. — Вишь, счастье Бог дал, ничего не видамши, абрека убил. — Покупай кинжал и зипун. Давай денег больше. И портки продам. Бог с тобой, — говорил Лука. — Мне не налезут; поджарый чорт был.
One Cossack bought the coat for a ruble and another gave the price of two pails of vodka for the dagger.
Один казак купил зипун за монет. За кинжал дал другой два ведра.
“Drink, lads! I’ll stand you a pail!” said Luke. “I’ll bring it myself from the village.”
— Пей, ребята, ведро ставлю, — сказал Лука, — сам из станицы привезу.
“And cut up the trousers into kerchiefs for the girls!” said Nazárka.
— А портки девкам на платки изрежь, — сказал Назарка.
The Cossacks burst out laughing.
Казаки загрохотали.
“Have done laughing!” said the corporal. “And take the body away. Why have you put the nasty thing by the hut?”
— Будет вам смеяться, — повторил урядник, — оттащи тело-то. Что пакость такую у избы положили...
“What are you standing there for? Haul him along, lads!” shouted Lukáshka in a commanding voice to the Cossacks, who reluctantly took hold of the body, obeying him as though he were their chief. After dragging the body along for a few steps the Cossacks let fall the legs, which dropped with a lifeless jerk, and stepping apart they then stood silent for a few moments. Nazárka came up and straightened the head, which was turned to one side so that the round wound above the temple and the whole of the dead man’s face were visible. “See what a mark he has made right in the brain,” he said. “He won’t get lost. His owners will always know him!” No one answered, and again the Angel of Silence flew over the Cossacks.
— Что стали? Тащи его сюда, ребята! — повелительно крикнул Лукашка казакам, которые неохотно брались за тело, и казаки исполнили его приказание, точно он был начальник. Протащив тело несколько шагов, казаки опустили ноги, которые, безжизненно вздрогнув, опустились, и, расступившись, постояли молча несколько времени. Назарка подошел к телу и поправил подвернувшуюся голову так, чтобы видеть кровавую круглую рану над виском и лицо убитого. — Вишь, заметку какую сделал! В самые мозги, — проговорил он: — не пропадет, хозяева узнают. — Никто ничего не ответил, и снова тихий ангел пролетел над казаками.
The sun had risen high and its diverging beams were lighting up the dewy grass. Near by, the Térek murmured in the awakened wood and, greeting the morning, the pheasants called to one another. The Cossacks stood still and silent around the dead man, gazing at him. The brown body, with nothing on but the wet blue trousers held by a girdle over the sunken stomach, was well shaped and handsome. The muscular arms lay stretched straight out by his sides; the blue, freshly shaven, round head with the clotted wound on one side of it was thrown back. The smooth tanned forehead contrasted sharply with the shaven part of the head. The open glassy eyes with lowered pupils stared upwards, seeming to gaze past everything. Under the red trimmed moustache the fine lips, drawn at the corners, seemed stiffened into a smile of good-natured subtle raillery. The fingers of the small hands covered with red hairs were bent inward, and the nails were dyed red. Lukáshka had not yet dressed. He was wet. His neck was redder and his eyes brighter than usual, his broad jaws twitched, and from his healthy body a hardly perceptible steam rose in the fresh morning air.
Солнце уже поднялось и раздробленными лучами освещало росистую зелень. Терек бурлил неподалеку в проснувшемся лесу; встречая утро, со всех сторон перекликались фазаны. Казаки молча и неподвижно стояли вокруг убитого и смотрели на него. Коричневое тело в одних потемневших мокрых синих портках, стянутых пояском на впалом животе, было стройно и красиво. Мускулистые руки лежали прямо, вдоль ребер. Синеватая свеже-выбритая круглая голова с запекшеюся раной с боку была откинута. Гладкий загорелый лоб резко отделялся от бритого места. Стеклянно-открытые глаза с низко остановившимися зрачками смотрели вверх, казалось, мимо всего. На тонких губах, растянутых в краях и выставлявшихся из-за красных подстриженных усов, казалось, остановилась добродушная, тонкая усмешка. На маленьких кистях рук, поросших рыжими волосами, пальцы были загнуты внутрь и ногти выкрашены красным. Лукашка всё еще не одевался. Он был мокр, шея его была краснее, и глаза его блестели больше обыкновенного; широкие скулы вздрагивали; от белого, здорового тела шел чуть заметный пар на утреннем свежем воздухе.
“He too was a man!” he muttered, evidently admiring the corpse.
— Тоже человек был! — проговорил он, видимо любуясь мертвецом.
“Yes, if you had fallen into his hands you would have had short shrift,” said one of the Cossacks.
— Да, попался бы ему, спуска бы не дал, — отозвался один из казаков.
The Angel of Silence had taken wing. The Cossacks began bustling about and talking. Two of them went to cut brushwood for a shelter, others strolled towards the cordon. Luke and Nazárka ran to get ready to go to the village.
Тихий ангел отлетел. Казаки зашевелились, заговорили. Двое пошли рубить кусты для шалаша. Другие побрели к кордону. Лука с Назаркой побежали собираться в станицу.
Half an hour later they were both on their way homewards, talking incessantly and almost running through the dense woods which separated the Térek from the village.
Спустя полчаса через густой лес, отделявший Терек от станицы, Лукашка с Назаркой почти бегом шли домой, не переставая разговаривать.
“Mind, don’t tell her I sent you, but just go and find out if her husband is at home,” Luke was saying in his shrill voice.
— Ты ей не сказывай, смотри, что я прислал; а поди посмотри, муж дома, что ли? — говорил Лука резким голосом.
“And I’ll go round to Yámka too,” said the devoted Nazárka. “We’ll have a spree, shall we?”
— А я к Ямке зайду. Погуляем, что ль? — спрашивал покорный Назар.
“When should we have one if not today?” replied Luke.
— Уж когда же гулять-то, что не ныне, — отвечал Лука.
When they reached the village the two Cossacks drank, and lay down to sleep till evening.
Придя в станицу, казаки выпили и завалились спать до вечера.