“I’m fond of them, very fond! ... First-rate fellows! ... Fine!” he kept repeating, and felt ready to cry. But why he wanted to cry, who were the first-rate fellows he was so fond of—was more than he quite knew. Now and then he looked round at some house and wondered why it was so curiously built; sometimes he began wondering why the post-boy and Vanyúsha, who were so different from himself, sat so near, and together with him were being jerked about and swayed by the tugs the side-horses gave at the frozen traces, and again he repeated: “First rate ... very fond!” and once he even said: “And how it seizes one ... excellent!” and wondered what made him say it. “Dear me, am I drunk?” he asked himself. He had had a couple of bottles of wine, but it was not the wine alone that was having this effect on Olénin. He remembered all the words of friendship heartily, bashfully, spontaneously (as he believed) addressed to him on his departure. He remembered the clasp of hands, glances, the moments of silence, and the sound of a voice saying, “Good-bye, Mítya!” when he was already in the sledge. He remembered his own deliberate frankness. And all this had a touching significance for him. Not only friends and relatives, not only people who had been indifferent to him, but even those who did not like him, seemed to have agreed to become fonder of him, or to forgive him, before his departure, as people do before confession or death. “Perhaps I shall not return from the Caucasus,” he thought. And he felt that he loved his friends and some one besides. He was sorry for himself. But it was not love for his friends that so stirred and uplifted his heart that he could not repress the meaningless words that seemed to rise of themselves to his lips; nor was it love for a woman (he had never yet been in love) that had brought on this mood. Love for himself, love full of hope—warm young love for all that was good in his own soul (and at that moment it seemed to him that there was nothing but good in it)—compelled him to weep and to mutter incoherent words.
«Люблю! Очень люблю! Славные! Хорошо!» твердил он, и ему хотелось плакать. Но отчего ему хотелось плакать? Кто были славные? Кого он очень любил? Он не знал хорошенько. Иногда он вглядывался в какой-нибудь дом и удивлялся, зачем он так странно выстроен; иногда удивлялся, зачем ямщик и Ванюша, которые так чужды ему, находятся так близко от него и вместе с ним трясутся и покачиваются от порыва пристяжных, натягивающих мерзлые постромки, и снова говорил: «Славные, люблю!» и раз даже сказал: «Как хватит! Отлично!» И сам удивился, к чему он это сказал, и спросил себя: «Уж не пьян ли я?» Правда, он выпил на свою долю бутылки две вина, но не одно вино производило это действие на Оленина. Ему вспоминались все задушевные, как ему казалось, слова дружбы, стыдливо, как будто нечаянно, высказанные ему перед отъездом. Вспоминались пожатия рук, взгляды, молчания, звук голоса, сказавшего: прощай, Митя! когда он уже сидел в санях. Вспоминалась своя собственная решительная откровенность. И все это для него имело трогательное значение. Перед отъездом не только друзья, родные, не только равнодушные, но несимпатичные, недоброжелательные люди, все как будто вдруг сговорились сильнее полюбить его, простить как перед исповедью или смертью. «Может быть, мне не вернуться с Кавказа», думал он. И ему казалось, что он любит своих друзей и еще любит кого-то. И ему было жалко себя. Но не любовь к друзьям так размягчила и подняла его душу, что он не удерживал бессмысленных слов, которые говорились сами собой, и не любовь к женщине (он никогда еще не любил) привела его в это состояние. Любовь к самому себе, горячая, полная надежд, молодая любовь ко всему, чтò только было хорошего в его душе (а ему казалось теперь, что только одно хорошее было в нем), заставляла его плакать и бормотать несвязные слова.
Olénin was a youth who had never completed his university course, never served anywhere (having only a nominal post in some government office or other), who had squandered half his fortune and had reached the age of twenty-four without having done anything or even chosen a career. He was what in Moscow society is termed un jeune homme.
Оленин был юноша, нигде не кончивший курса, нигде не служивший (только числившийся в каком-то присутственном месте), промотавший половину своего состояния и до двадцати четырех лет не избравший еще себе никакой карьеры и никогда ничего не делавший. Он был то, чтò называется «молодой человек» в московском обществе.
At the age of eighteen he was free—as only rich young Russians in the ’forties who had lost their parents at an early age could be. Neither physical nor moral fetters of any kind existed for him; he could do as he liked, lacking nothing and bound by nothing. Neither relatives, nor fatherland, nor religion, nor wants, existed for him. He believed in nothing and admitted nothing. But although he believed in nothing he was not a morose or blase young man, nor self-opinionated, but on the contrary continually let himself be carried away. He had come to the conclusion that there is no such thing as love, yet his heart always overflowed in the presence of any young and attractive woman. He had long been aware that honours and position were nonsense, yet involuntarily he felt pleased when at a ball Prince Sergius came up and spoke to him affably. But he yielded to his impulses only in so far as they did not limit his freedom. As soon as he had yielded to any influence and became conscious of its leading on to labour and struggle, he instinctively hastened to free himself from the feeling or activity into which he was being drawn and to regain his freedom. In this way he experimented with society-life, the civil service, farming, music—to which at one time he intended to devote his life—and even with the love of women in which he did not believe. He meditated on the use to which he should devote that power of youth which is granted to man only once in a lifetime: that force which gives a man the power of making himself, or even—as it seemed to him—of making the universe, into anything he wishes: should it be to art, to science, to love of woman, or to practical activities? It is true that some people are devoid of this impulse, and on entering life at once place their necks under the first yoke that offers itself and honestly labour under it for the rest of their lives. But Olénin was too strongly conscious of the presence of that all-powerful God of Youth—of that capacity to be entirely transformed into an aspiration or idea—the capacity to wish and to do—to throw oneself headlong into a bottomless abyss without knowing why or wherefore. He bore this consciousness within himself, was proud of it and, without knowing it, was happy in that consciousness. Up to that time he had loved only himself, and could not help loving himself, for he expected nothing but good of himself and had not yet had time to be disillusioned. On leaving Moscow he was in that happy state of mind in which a young man, conscious of past mistakes, suddenly says to himself, “That was not the real thing.” All that had gone before was accidental and unimportant. Till then he had not really tried to live, but now with his departure from Moscow a new life was beginning—a life in which there would be no mistakes, no remorse, and certainly nothing but happiness.
В восемнадцать лет Оленин был так свободен, как только бывали свободны русские богатые молодые люди сороковых годов, с молодых лет оставшиеся без родителей. Для него не было никаких — ни физических, ни моральных — оков; он всё мог сделать, и ничего ему не нужно было, и ничто его не связывало. У него не было ни семьи, ни отечества, ни веры, ни нужды. Он ни во чтò не верил и ничего не признавал. Но, не признавая ничего, он не только не был мрачным, скучающим и резонирующим юношей, а напротив, увлекался постоянно. Он решил, что любви нет, а всякий раз присутствие молодой и красивой женщины заставляло его замирать. Он давно знал, что почести и звание — вздор, но чувствовал невольно удовольствие, когда на бале подходил к нему князь Сергий и говорил ласковые речи. Но отдавался он всем своим увлечениям лишь настолько, насколько они не связывали его. Как только, отдавшись одному стремлению, он начинал чуять приближение труда и борьбы, мелочной борьбы с жизнию, он инстинктивно торопился оторваться от чувства или дела и восстановить свою свободу. Так он начинал светскую жизнь, службу, хозяйство, музыку, которой одно время думал посвятить себя, и даже любовь к женщинам, в которую он не верил. Он раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке, — на искусство ли, на науку ли, на любовь ли к женщине, или на практическую деятельность, — не силу ума, сердца, образования, а тот неповторяющийся порыв, ту на один раз данную человеку власть сделать из себя всё, чтò он хочет, и как ему кажется, и из всего мира всё, чтò ему хочется. Правда, бывают люди, лишенные этого порыва, которые, сразу входя в жизнь, надевают на себя первый попавшийся хомут и честно работают в нем до конца жизни. Но Оленин слишком сильно сознавал в себе присутствие этого всемогущего бога молодости, эту способность превратиться в одно желание, в одну мысль, способность захотеть и сделать, способность броситься головой вниз в бездонную пропасть, не зная за чтò, не зная зачем. Он носил в себе это сознание, был горд им и, сам не зная этого, был счастлив им. Он любил до сих пор только себя одного и не мог не любить, потому что ждал от себя одного хорошего и не успел еще разочароваться в самом себе. Уезжая из Москвы, он находился в том счастливом, молодом настроении духа, когда, сознав прежние ошибки, юноша вдруг скажет себе, что всё это было не то, — что всё прежнее было случайно и незначительно, что он прежде не хотел жить хорошенько, но что теперь, с выездом его из Москвы, начинается новая жизнь, в которой уже не будет больше тех ошибок, не будет раскаяния, а наверное будет одно счастие.
It is always the case on a long journey that till the first two or three stages have been passed imagination continues to dwell on the place left behind, but with the first morning on the road it leaps to the end of the journey and there begins building castles in the air. So it happened to Olénin.
Как всегда бывает в дальней дороге, на первых двух-трех станциях воображение остается в том месте, откуда едешь, и потом вдруг, с первым утром, встреченным в дороге, переносится к цели путешествия и там уже строит замки будущего. Так случилось и с Олениным.
After leaving the town behind, he gazed at the snowy fields and felt glad to be alone in their midst. Wrapping himself in his fur coat, he lay at the bottom of the sledge, became tranquil, and fell into a doze. The parting with his friends had touched him deeply, and memories of that last winter spent in Moscow and images of the past, mingled with vague thoughts and regrets, rose unbidden in his imagination.
Выехав за город и оглядев снежные поля, он порадовался тому, что он один среди этих полей, завернулся в шубу, опустился на дно саней, успокоился и задремал. Прощанье с приятелями растрогало его, и ему стала вспоминаться вся последняя зима, проведенная им в Москве, и образы этого прошедшего, перебиваемые неясными мыслями и упреками, стали непрошенно возникать в его воображении.
He remembered the friend who had seen him off and his relations with the girl they had talked about. The girl was rich. “How could he love her knowing that she loved me?” thought he, and evil suspicions crossed his mind. “There is much dishonesty in men when one comes to reflect.” Then he was confronted by the question: “But really, how is it I have never been in love? Every one tells me that I never have. Can it be that I am a moral monstrosity?” And he began to recall all his infatuations. He recalled his entry into society, and a friend’s sister with whom he spent several evenings at a table with a lamp on it which lit up her slender fingers busy with needlework, and the lower part of her pretty delicate face. He recalled their conversations that dragged on like the game in which one passes on a stick which one keeps alight as long as possible, and the general awkwardness and restraint and his continual feeling of rebellion at all that conventionality. Some voice had always whispered: “That’s not it, that’s not it,” and so it had proved. Then he remembered a ball and the mazurka he danced with the beautiful D——. “How much in love I was that night and how happy! And how hurt and vexed I was next morning when I woke and felt myself still free! Why does not love come and bind me hand and foot?” thought he. “No, there is no such thing as love! That neighbour who used to tell me, as she told Dubróvin and the Marshal, that she loved the stars, was not it either.” And now his farming and work in the country recurred to his mind, and in those recollections also there was nothing to dwell on with pleasure. “Will they talk long of my departure?” came into his head; but who “they” were he did not quite know. Next came a thought that made him wince and mutter incoherently. It was the recollection of M. Cappele the tailor, and the six hundred and seventy-eight rubles he still owed him, and he recalled the words in which he had begged him to wait another year, and the look of perplexity and resignation which had appeared on the tailor’s face. “Oh, my God, my God!” he repeated, wincing and trying to drive away the intolerable thought. “All the same and in spite of everything she loved me,” thought he of the girl they had talked about at the farewell supper. “Yes, had I married her I should not now be owing anything, and as it is I am in debt to Vasílyev.” Then he remembered the last night he had played with Vasílyev at the club (just after leaving her), and he recalled his humiliating requests for another game and the other’s cold refusal. “A year’s economizing and they will all be paid, and the devil take them!”... But despite this assurance he again began calculating his outstanding debts, their dates, and when he could hope to pay them off. “And I owe something to Morell as well as to Chevalier,” thought he, recalling the night when he had run up so large a debt. It was at a carousel at the gipsies arranged by some fellows from Petersburg: Sáshka B——, an aide-de-camp to the Tsar, Prince D——, and that pompous old——. “How is it those gentlemen are so self-satisfied?” thought he, “and by what right do they form a clique to which they think others must be highly flattered to be admitted? Can it be because they are on the Emperor’s staff? Why, it’s awful what fools and scoundrels they consider other people to be! But I showed them that I at any rate, on the contrary, do not at all want their intimacy. All the same, I fancy Andrew, the steward, would be amazed to know that I am on familiar terms with a man like Sáshka B——, a colonel and an aide-de-camp to the Tsar! Yes, and no one drank more than I did that evening, and I taught the gipsies a new song and everyone listened to it. Though I have done many foolish things, all the same I am a very good fellow,” thought he.
Ему вспомнился этот провожавший его приятель и его от ношения к девушке, о которой они говорили. Девушка эта была богата. «Каким образом он мог любить ее, несмотря на то, что она меня любила?» думал он, и нехорошие подозрения пришли ему в голову. «Много есть нечестности в людях, как подумаешь. А отчего ж я еще не любил в самом деле?» представился ему вопрос. «Все говорят мне, что я не любил. Неужели я нравственный урод?» И он стал вспоминать свои увлечения. Вспомнил он первое время своей светской жизни и сестру одного из своих приятелей, с которою он проводил вечера за столом при лампе, освещавшей ее тонкие пальцы за работой и низ красивого тонкого лица, и вспомнились ему эти разговоры, тянувшиеся как «жив-жив курилка», и общую неловкость, и стеснение, и постоянное чувство возмущения против этой натянутости. Какой-то голос всё говорил: не то, не то, и точно вышло не то. Потом вспомнился ему бал и мазурка с красивою Д. «Как я был влюблен в эту ночь, как был счастлив! И как мне больно и досадно было, когда я на другой день утром проснулся и почувствовал, что я свободен! Что же она, любовь, не приходит? не вяжет меня по рукам и по ногам?» думал он. «Нет, нет любви! Соседка барыня, говорившая одинаково мне и Дубровину, и предводителю, что любит звезды, была также не то». И вот ему вспоминается его хозяйственная деятельность в деревне, и опять не на чем с радостию остановиться в этих воспоминаниях. «Долго они будут говорить о моем отъезде?» приходит ему в голову. Но кто это они, он не знает, и вслед за этим приходит ему мысль, заставляющая его морщиться и произносить неясные звуки: это воспоминание о мосье Капеле и 678 рублях, которые он остался должен портному, и он вспоминает слова, которыми он упрашивал портного подождать еще год, и выражение недоумения и покорности судьбе, появившееся на лице портного. «Ах, Боже мой, Боже мой!» повторяет он, щурясь и стараясь отогнать несносную мысль. «Однако она меня несмотря на то любила», думает он о девушке, про которую шла речь при прощаньи. «Да, коли я бы на ней женился, у меня бы не было долгов, а теперь я остался должен Васильеву». И представляется ему последний вечер игры с г. Васильевым в клубе, куда он поехал прямо от нее, и вспоминаются униженные просьбы играть еще и его холодные отказы. «Год экономии, и всё это будет заплачено, и чорт их возьми...» Но несмотря на эту уверенность, он снова начинает считать оставшиеся долги, их сроки и предполагаемое время уплаты. «А ведь я еще остался должен Морелю, кроме Шевалье», вспоминалось ему; и представляется вся ночь, в которой он ему задолжал столько. Это была попойка с цыганами, которую затеяли приезжие из Петербурга: Сашка Б***, флигель-адъютант, и князь Д***, и этот важный старик... «И почему они так довольны собой, эти господа? — подумал он, — и на каком основании составляют они особый кружок, в котором, по их мнению, другим очень лестно участвовать. Неужели за то, что они флигель-адъютанты? Ведь это ужасно, какими глупыми и подлыми они считают других! Я показал им, напротив, что нисколько не желаю сближаться с ними. Однако, я думаю, Андрей управляющий очень был бы озадачен, что я на ты с таким господином, как Сашка Б***, полковником и флигель-адъютантом... Да и никто не выпил больше меня в этот вечер; я выучил цыган новой песне, и все слушали. Хоть и много глупостей я делал, а всё-таки я очень, очень хороший молодой человек», думает он.
Morning found him at the third post-stage. He drank tea, and himself helped Vanyúsha to move his bundles and trunks and sat down among them, sensible, erect, and precise, knowing where all his belongings were, how much money he had and where it was, where he had put his passport and the post-horse requisition and toll-gate papers, and it all seemed to him so well arranged that he grew quite cheerful and the long journey before him seemed an extended pleasure-trip.
Утро застало Оленина на третьей станции. Он напился чаю, переложил с Ванюшей сам узлы и чемоданы и уселся между ними благоразумно, прямо и аккуратно, зная, где что у него находится, — где деньги и сколько их, где вид и подорожная и шоссейная расписка, — и все это ему показалось так практично устроено, что стало весело, и дальняя дорога представилась в виде продолжительной прогулки.
All that morning and noon he was deep in calculations of how many versts he had travelled, how many remained to the next stage, how many to the next town, to the place where he would dine, to the place where he would drink tea, and to Stavrópol, and what fraction of the whole journey was already accomplished. He also calculated how much money he had with him, how much would be left over, how much would pay off all his debts, and what proportion of his income he would spend each month. Towards evening, after tea, he calculated that to Stavrópol there still remained seven-elevenths of the whole journey, that his debts would require seven months’ economy and one-eighth of his whole fortune; and then, tranquillized, he wrapped himself up, lay down in the sledge, and again dozed off. His imagination was now turned to the future: to the Caucasus. All his dreams of the future were mingled with pictures of Amalat-Beks, Circassian women, mountains, precipices, terrible torrents, and perils. All these things were vague and dim, but the love of fame and the danger of death furnished the interest of that future. Now, with unprecedented courage and a strength that amazed everyone, he slew and subdued an innumerable host of hillsmen; now he was himself a hillsman and with them was maintaining their independence against the Russians. As soon as he pictured anything definite, familiar Moscow figures always appeared on the scene. Sáshka B—— fights with the Russians or the hillsmen against him. Even the tailor Cappele in some strange way takes part in the conqueror’s triumph. Amid all this he remembered his former humiliations, weaknesses, and mistakes, and the recollection was not disagreeable. It was clear that there among the mountains, waterfalls, fair Circassians, and dangers, such mistakes could not recur. Having once made full confession to himself there was an end of it all. One other vision, the sweetest of them all, mingled with the young man’s every thought of the future—the vision of a woman. And there, among the mountains, she appeared to his imagination as a Circassian slave, a fine figure with a long plait of hair and deep submissive eyes. He pictured a lonely hut in the mountains, and on the threshold she stands awaiting him when, tired and covered with dust, blood, and fame, he returns to her. He is conscious of her kisses, her shoulders, her sweet voice, and her submissiveness. She is enchanting, but uneducated, wild, and rough. In the long winter evenings he begins her education. She is clever and gifted and quickly acquires all the knowledge essential. Why not? She can quite easily learn foreign languages, read the French masterpieces and understand them: Notre Dame de Paris, for instance, is sure to please her. She can also speak French. In a drawing-room she can show more innate dignity than a lady of the highest society. She can sing, simply, powerfully, and passionately.... “Oh, what nonsense!” said he to himself. But here they reached a post-station and he had to change into another sledge and give some tips. But his fancy again began searching for the “nonsense” he had relinquished, and again fair Circassians, glory, and his return to Russia with an appointment as aide-de-camp and a lovely wife rose before his imagination. “But there’s no such thing as love,” said he to himself. “Fame is all rubbish. But the six hundred and seventy-eight rubles?... And the conquered land that will bring me more wealth than I need for a lifetime? It will not be right though to keep all that wealth for myself. I shall have to distribute it. But to whom? Well, six hundred and seventy-eight rubles to Cappele and then we’ll see.” ... Quite vague visions now cloud his mind, and only Vanyúsha’s voice and the interrupted motion of the sledge break his healthy youthful slumber. Scarcely conscious, he changes into another sledge at the next stage and continues his journey.
В продолжение утра и середины дня он весь был погружен в арифметические расчеты: сколько он проехал верст, сколько остается до первой станции, сколько до первого города, до обеда, до чая, до Ставрополя и какую часть всей дороги составляет проеханное. При этом он рассчитывал тоже; сколько у пего денег, сколько останется, сколько нужно для уплаты всех долгов и какую часть всего дохода будет он проживать в месяц. К вечеру, напившись чаю, он рассчитывал, что до Ставрополя оставалось 7/11 всей дороги, долгов оставалось всего на семь месяцев экономии и на 1/8 всего состояния, — и, успокоившись, он укутался, спустился в сани и снова задремал. Воображение его теперь уже было в будущем, на Кавказе. Все мечты о будущем соединялись с образами Амалат-беков, черкешенок, гор, обрывов, страшных потоков и опасностей. Всё это представляется смутно, неясно; но слава, заманивая, и смерть, угрожая, составляют интерес этого будущего. То с необычайною храбростию и удивляющею всех силой он убивает и покоряет бесчисленное множество горцев; то он сам горец и с ними вместе отстаивает против русских свою независимость. Как только представляются подробности, то в подробностях этих участвуют старые московские лица. Сашка Б*** тут вместе с русскими или с горцами воюет против него. Даже, неизвестно как, портной мосье Капель принимает участие в торжестве победителя. Ежели при этом вспоминаются старые унижения, слабости, ошибки, то воспоминание о них только приятно. Ясно, что там, среди гор, потоков, черкешенок и опасностей, эти ошибки не могут повторяться. Уж раз исповедался в них перед самим собою, и копчено. Есть еще одна, самая дорогая мечта, которая примешивалась ко всякой мысли молодого человека о будущем. Это мечта о женщине. И там она, между гор, представляется воображению в виде черкешенки-рабыни, с стройным станом, длинною косой и покорными глубокими глазами. Ему представляется в горах уединенная хижина и у порога она, дожидающаяся его в то время, как он, усталый, покрытый пылью, кровью, славой, возвращается к ней, и ему чудятся ее поцелуи, ее плечи, ее сладкий голос, ее покорность. Она прелестна, но она необразована, дика, груба. В длинные зимние вечера он начинает воспитывать ее. Она умна, понятлива, даровита и быстро усвоивает себе все необходимые знания. Отчего же? Она очень легко может выучить языки, читать произведения французской литературы, понимать их. Notre Dame de Paris, например, должно ей понравиться. Она может и говорить по- французски. В гостиной она может иметь больше природного достоинства, чем дама самого высшего общества. Она может петь, просто, сильно и страстно. «Ах, какой вздор!» говорит он сам себе. А тут приехали на какую-то станцию и надо перелезать из саней в сани и давать на водку. Но он снова ищет воображением того вздора, который он оставил, и ему представляются опять черкешенки, слава, возвращение в Россию, флигель-адъютантство, прелестная жена. «Но ведь любви нет, — говорит он сам себе. — Почести — вздор. А шестьсот семьдесят восемь рублей?.. А завоеванный край, давший мне больше богатства, чем мне нужно на всю жизнь? Впрочем, нехорошо будет одному воспользоваться этим богатством. Нужно раздать его. Кому только? Шестьсот семьдесят восемь рублей Капелю, а там видно будет...» И уже совсем смутные видения застилают мысль, и только голос Ванюши и чувство прекращенного движения нарушают здоровый, молодой сон, и, сам не помня, перелезает он в другие сани на новой станции и едет далее.
Next morning everything goes on just the same: the same kind of post-stations and tea-drinking, the same moving horses’ cruppers, the same short talks with Vanyúsha, the same vague dreams and drowsiness, and the same tired, healthy, youthful sleep at night.
На другое утро то же самое, — те же станции, те же чаи, те же движущиеся крупы лошадей, те же короткие разговоры с Ванюшей, те же неясные мечты и дремоты по вечерам, и усталый, здоровый, молодой сон в продолжение ночи.