The farther Olénin travelled from Central Russia the farther he left his memories behind, and the nearer he drew to the Caucasus the lighter his heart became. “I’ll stay away for good and never return to show myself in society,” was a thought that sometimes occurred to him. “These people whom I see here are not people. None of them know me and none of them can ever enter the Moscow society I was in or find out about my past. And no one in that society will ever know what I am doing, living among these people.” And quite a new feeling of freedom from his whole past came over him among the rough beings he met on the road whom he did not consider to be people in the sense that his Moscow acquaintances were. The rougher the people and the fewer the signs of civilization the freer he felt. Stavrópol, through which he had to pass, irked him. The signboards, some of them even in French, ladies in carriages, cabs in the marketplace, and a gentleman wearing a fur cloak and tall hat who was walking along the boulevard and staring at the passersby, quite upset him. “Perhaps these people know some of my acquaintances,” he thought; and the club, his tailor, cards, society ... came back to his mind. But after Stavrópol everything was satisfactory—wild and also beautiful and warlike, and Olénin felt happier and happier. All the Cossacks, post-boys, and post-station masters seemed to him simple folk with whom he could jest and converse simply, without having to consider to what class they belonged. They all belonged to the human race which, without his thinking about it, all appeared dear to Olénin, and they all treated him in a friendly way.
Чем дальше уезжал Оленин от центра России, тем дальше казались от него все его воспоминания, и чем ближе подъезжал к Кавказу, тем отраднее становилось ему на душе. «Уехать совсем и никогда не приезжать назад, не показываться в общество», приходило ему иногда в голову. «А эти люди, которых я здесь вижу, — не люди; никто из них меня не знает и никто никогда не может быть в Москве в том обществе, где я был, и узнать о моем прошедшем. И никто из того общества не узнает, чтò я делал, живя между этими людьми». И совершенно новое для него чувство свободы от всего прошедшего охватывало его между этими грубыми существами, которых он встречал по дороге и которых не признавал людьми наравне с своими московскими знакомыми. Чем грубее был народ, чем меньше было признаков цивилизации, тем свободнее он чувствовал себя. Ставрополь, чрез который он должен был проезжать, огорчил его. Вывески, даже французские вывески, дамы в коляске, извозчики, стоявшие на площади, бульвар и господин в шинели и шляпе, проходивший по бульвару и оглядевший проезжих, — больно подействовали на него. «Может быть, эти люди знают кого-нибудь из моих знакомых», и ему опять вспомнились клуб, портной, карты, свет... От Ставрополя зато всё уже пошло удовлетворительно: дико и, сверх того, красиво и воинственно. И Оленину всё становилось веселее и веселее. Все казаки, ямщики, смотрителя казались ему простыми существами, с которыми ему можно было просто шутить, беседовать, не соображая, кто к какому разряду принадлежит. Все принадлежали к роду человеческому, который был весь бессознательно мил Оленину, и все дружелюбно относились к нему.
Already in the province of the Don Cossacks his sledge had been exchanged for a cart, and beyond Stavrópol it became so warm that Olénin travelled without wearing his fur coat. It was already spring—an unexpected joyous spring for Olénin. At night he was no longer allowed to leave the Cossack villages, and they said it was dangerous to travel in the evening. Vanyúsha began to be uneasy, and they carried a loaded gun in the cart. Olénin became still happier. At one of the post-stations the post-master told of a terrible murder that had been committed recently on the high road. They began to meet armed men. “So this is where it begins!” thought Olénin, and kept expecting to see the snowy mountains of which mention was so often made. Once, towards evening, the Nogáy driver pointed with his whip to the mountains shrouded in clouds. Olénin looked eagerly, but it was dull and the mountains were almost hidden by the clouds. Olénin made out something grey and white and fleecy, but try as he would he could find nothing beautiful in the mountains of which he had so often read and heard. The mountains and the clouds appeared to him quite alike, and he thought the special beauty of the snow peaks, of which he had so often been told, was as much an invention as Bach’s music and the love of women, in which he did not believe. So he gave up looking forward to seeing the mountains. But early next morning, being awakened in his cart by the freshness of the air, he glanced carelessly to the right. The morning was perfectly clear. Suddenly he saw, about twenty paces away as it seemed to him at first glance, pure white gigantic masses with delicate contours, the distinct fantastic outlines of their summits showing sharply against the far-off sky. When he had realized the distance between himself and them and the sky and the whole immensity of the mountains, and felt the infinitude of all that beauty, he became afraid that it was but a phantasm or a dream. He gave himself a shake to rouse himself, but the mountains were still the same.
Еще в Земле Войска Донского переменили сани на телегу; а за Ставрополем уже стало так тепло, что Оленин ехал без шубы. Была уже весна, — неожиданная, веселая весна для Оленина. Ночью уже не пускали из станиц и вечером говорили, что опасно. Ванюша стал потрушивать, и ружье заряженное лежало на перекладной. Оленин стал еще веселее. На одной станции смотритель рассказал недавно случившееся страшное убийство на дороге. Стали встречаться вооруженные люди. «Вот оно где начинается!» говорил себе Оленин и всё ждал вида снеговых гор, про которые много говорили ему. Один раз, перед вечером, ногаец-ямщик плетью указал из-за туч на горы. Оленин с жадностью стал вглядываться, но было пасмурно и облака до половины застилали горы. Оленину виднелось что-то серое, белое, курчавое, и, как он ни старался, он не мог найти ничего хорошего в виде гор, про которые он столько читал и слышал. Он подумал, что горы и облака имеют совершенно одинаковый вид и что особенная красота снеговых гор, о которых ему толковали, есть такая же выдумка, как музыка Баха и любовь к женщине, в которые он не верил, — и он перестал дожидаться гор. Но на другой день, рано утром, он проснулся от свежести в своей перекладной и равнодушно взглянул направо. Утро было совершенно ясное. Вдруг он увидал — шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту — чисто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воздушную линию их вершин и далекого неба. И когда он понял всю даль между ним и горами и небом, всю громадность гор, и когда почувствовалась ему вся бесконечность этой красоты, он испугался, что это призрак, сон. Он встряхнулся, чтобы проснуться, Горы были всё те же.
“What’s that! What is it?” he said to the driver.
— Что это? Что это такое? — спросил он у ямщика.
“Why, the mountains,” answered the Nogáy driver with indifference.
— А горы, — отвечал равнодушно ногаец.
“And I too have been looking at them for a long while,” said Vanyúsha. “Aren’t they fine? They won’t believe it at home.”
— И я тоже давно на них смотрю, — сказал Ванюша: — вот хорошо-то! Дома не поверят.
The quick progress of the three-horsed cart along the smooth road caused the mountains to appear to be running along the horizon, while their rosy crests glittered in the light of the rising sun. At first Olénin was only astonished at the sight, then gladdened by it; but later on, gazing more and more intently at that snow-peaked chain that seemed to rise not from among other black mountains, but straight out of the plain, and to glide away into the distance, he began by slow degrees to be penetrated by their beauty and at length to feel the mountains. From that moment all he saw, all he thought, and all he felt, acquired for him a new character, sternly majestic like the mountains! All his Moscow reminiscences, shame, and repentance, and his trivial dreams about the Caucasus, vanished and did not return. “Now it has begun,” a solemn voice seemed to say to him. The road and the Térek, just becoming visible in the distance, and the Cossack villages and the people, all no longer appeared to him as a joke. He looked at himself or Vanyúsha, and again thought of the mountains. ... Two Cossacks ride by, their guns in their cases swinging rhythmically behind their backs, the white and bay legs of their horses mingling confusedly ... and the mountains! Beyond the Térek rises the smoke from a Tartar village... and the mountains! The sun has risen and glitters on the Térek, now visible beyond the reeds ... and the mountains! From the village comes a Tartar wagon, and women, beautiful young women, pass by... and the mountains! “Abreks canter about the plain, and here am I driving along and do not fear them! I have a gun, and strength, and youth... and the mountains!”
На быстром движении тройки по ровной дороге горы, казалось, бежали по горизонту, блестя на восходящем солнце своими розоватыми вершинами. Сначала горы только удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в эту, не из других черных гор, но прямо из степи вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он мало-помалу начал вникать в эту красоту и почувствовал горы. С этой минуты все, чтò только он видел, всё, чтò он думал, всё, чтò он чувствовал, получало для него новый, строго величавый характер гор. Все московские воспоминания, стыд и раскаяние, все пошлые мечты о Кавказе, все исчезли и не возвращались более. «Теперь началось», как будто сказал ему какой-то торжественный голос. И дорога, и вдали видневшаяся черта Терека, и станицы, и народ, — всё это ему казалось теперь уже не шуткой. Взглянет на небо — и вспомнит горы. Взглянет на себя, на Ванюшу — и опять горы. Вот едут два казака верхом, и ружья в чехлах равномерно поматываются у них за спинами, и лошади их перемешиваются гнедыми и серыми ногами, а горы... За Тереком виден дым в ауле, а горы... Солнце всходит и блещет на виднеющемся из-за камыша Тереке, а горы... Из станицы едет арба, женщины ходят, красивые женщины, молодые, а горы... Абреки рыскают в степи, и я еду, их не боюсь, у меня ружье и сила, и молодость, а горы...