That whole part of the Térek line (about fifty miles) along which lie the villages of the Grebénsk Cossacks is uniform in character both as to country and inhabitants. The Térek, which separates the Cossacks from the mountaineers, still flows turbid and rapid though already broad and smooth, always depositing greyish sand on its low reedy right bank and washing away the steep, though not high, left bank, with its roots of century-old oaks, its rotting plane trees, and young brushwood. On the right bank lie the villages of pro-Russian, though still somewhat restless, Tartars. Along the left bank, back half a mile from the river and standing five or six miles apart from one another, are Cossack villages. In olden times most of these villages were situated on the banks of the river; but the Térek, shifting northward from the mountains year by year, washed away those banks, and now there remain only the ruins of the old villages and of the gardens of pear and plum trees and poplars, all overgrown with blackberry bushes and wild vines. No one lives there now, and one only sees the tracks of the deer, the wolves, the hares, and the pheasants, who have learned to love these places. From village to village runs a road cut through the forest as a cannon-shot might fly. Along the roads are cordons of Cossacks and watch-towers with sentinels in them. Only a narrow strip about seven hundred yards wide of fertile wooded soil belongs to the Cossacks. To the north of it begin the sand-drifts of the Nogáy or Mozdók steppes, which fetch far to the north and run, Heaven knows where, into the Trukhmén, Astrakhán, and Kirghíz-Kaisátsk steppes. To the south, beyond the Térek, are the Great Chéchnya river, the Kochkálov range, the Black Mountains, yet another range, and at last the snowy mountains, which can just be seen but have never yet been scaled. In this fertile wooded strip, rich in vegetation, has dwelt as far back as memory runs the fine warlike and prosperous Russian tribe belonging to the sect of Old Believers, and called the Grebénsk Cossacks.
Вся часть Терской линии, по которой расположены гребенские станицы, около 80 верст длины, носит на себе одинаковый характер и по местности, и по населению. Терек, отделяющий казаков от горцев, течет мутно и быстро, но уже широко и спокойно, постоянно нанося сероватый песок на низкий, заросший камышом правый берег и подмывая обрывистый, хотя и не высокий левый берег с его корнями столетних дубов, гниющих чинар и молодого подроста. По правому берегу расположены мирные, но еще беспокойные аулы; вдоль по левому берегу, в полуверсте от воды, на расстоянии семи и восьми верст одна от другой, расположены станицы. В старину большая часть этих станиц были на самом берегу; но Терек, каждый год отклоняясь к северу от гор, подмыл их, и теперь видны только густо-заросшие старые городища, сады, груши, лычи и раины, переплетенные ежевичником и одичавшим виноградником. Никто уже не живет там, и только видны по песку следы оленей, бирюков, зайцев и фазанов, полюбивших эти места. От станицы до станицы идет дорога, прорубленная в лесу на пушечный выстрел. По дороге расположены кордоны, в которых стоят казаки; между кордонами, на вышках, находятся часовые. Только узкая, саженей в триста, полоса лесистой плодородной земли составляет владения казаков. На север от них начинаются песчаные буруны Ногайской или Моздокской степи, идущей далеко на север и сливающейся Бог знает где с Трухменскими, Астраханскими и Киргиз-Кайсацкими степями. На юг за Тереком — Большая Чечня, Кочкалыковский хребет, Черные горы, еще какой-то хребет и наконец снежные горы, которые только видны, но в которых никто никогда еще не был. На этой-то плодородной, лесистой и богатой растительностью полосе живет с незапамятных времен воинственное, красивое и богатое староверческое русское население, называемое гребенскими казаками.
Long long ago their Old Believer ancestors fled from Russia and settled beyond the Térek among the Chéchens on the Grebén, the first range of wooded mountains of Chéchnya. Living among the Chéchens the Cossacks intermarried with them and adopted the manners and customs of the hill tribes, though they still retained the Russian language in all its purity, as well as their Old Faith. A tradition, still fresh among them, declares that Tsar Iván the Terrible came to the Térek, sent for their Elders, and gave them the land on this side of the river, exhorting them to remain friendly to Russia and promising not to enforce his rule upon them nor oblige them to change their faith. Even now the Cossack families claim relationship with the Chéchens, and the love of freedom, of leisure, of plunder and of war, still form their chief characteristics. Only the harmful side of Russian influence shows itself—by interference at elections, by confiscation of church bells, and by the troops who are quartered in the country or march through it. A Cossack is inclined to hate less the dzhigit hillsman who maybe has killed his brother, than the soldier quartered on him to defend his village, but who has defiled his hut with tobacco-smoke. He respects his enemy the hillsman and despises the soldier, who is in his eyes an alien and an oppressor. In reality, from a Cossack’s point of view a Russian peasant is a foreign, savage, despicable creature, of whom he sees a sample in the hawkers who come to the country and in the Ukrainian immigrants whom the Cossack contemptuously calls “woolbeaters”. For him, to be smartly dressed means to be dressed like a Circassian. The best weapons are obtained from the hillsmen and the best horses are bought, or stolen, from them. A dashing young Cossack likes to show off his knowledge of Tartar, and when carousing talks Tartar even to his fellow Cossack. In spite of all these things this small Christian clan stranded in a tiny corner of the earth, surrounded by half-savage Mohammedan tribes and by soldiers, considers itself highly advanced, acknowledges none but Cossacks as human beings, and despises everybody else. The Cossack spends most of his time in the cordon, in action, or in hunting and fishing. He hardly ever works at home. When he stays in the village it is an exception to the general rule and then he is holiday-making. All Cossacks make their own wine, and drunkenness is not so much a general tendency as a rite, the non-fulfilment of which would be considered apostasy. The Cossack looks upon a woman as an instrument for his welfare; only the unmarried girls are allowed to amuse themselves. A married woman has to work for her husband from youth to very old age: his demands on her are the Oriental ones of submission and labour. In consequence of this outlook women are strongly developed both physically and mentally, and though they are—as everywhere in the East—nominally in subjection, they possess far greater influence and importance in family-life than Western women. Their exclusion from public life and inurement to heavy male labour give the women all the more power and importance in the household. A Cossack, who before strangers considers it improper to speak affectionately or needlessly to his wife, when alone with her is involuntarily conscious of her superiority. His house and all his property, in fact the entire homestead, has been acquired and is kept together solely by her labour and care. Though firmly convinced that labour is degrading to a Cossack and is only proper for a Nogáy labourer or a woman, he is vaguely aware of the fact that all he makes use of and calls his own is the result of that toil, and that it is in the power of the woman (his mother or his wife) whom he considers his slave, to deprive him of all he possesses. Besides, the continuous performance of man’s heavy work and the responsibilities entrusted to her have endowed the Grebénsk women with a peculiarly independent masculine character and have remarkably developed their physical powers, common sense, resolution, and stability. The women are in most cases stronger, more intelligent, more developed, and handsomer than the men. A striking feature of a Grebénsk woman’s beauty is the combination of the purest Circassian type of face with the broad and powerful build of Northern women. Cossack women wear the Circassian dress: a Tartar smock, beshmet, and soft slippers; but they tie their kerchiefs round their heads in the Russian fashion. Smartness, cleanliness and elegance in dress and in the arrangement of their huts, are with them a custom and a necessity. In their relations with men the women, and especially the unmarried girls, enjoy perfect freedom. Novomlínsk village was considered the very heart of Grebénsk Cossackdom. In it more than elsewhere the customs of the old Grebénsk population have been preserved, and its women have from time immemorial been renowned all over the Caucasus for their beauty. A Cossack’s livelihood is derived from vineyards, fruit-gardens, water melon and pumpkin plantations, from fishing, hunting, maize and millet growing, and from war plunder. Novomlínsk village lies about two and a half miles away from the Térek, from which it is separated by a dense forest. On one side of the road which runs through the village is the river; on the other, green vineyards and orchards, beyond which are seen the driftsands of the Nogáy Steppe. The village is surrounded by earth-banks and prickly bramble hedges, and is entered by tall gates hung between posts and covered with little reed-thatched roofs. Beside them on a wooden gun-carriage stands an unwieldy cannon captured by the Cossacks at some time or other, and which has not been fired for a hundred years. A uniformed Cossack sentinel with dagger and gun sometimes stands, and sometimes does not stand, on guard beside the gates, and sometimes presents arms to a passing officer and sometimes does not. Below the roof of the gateway is written in black letters on a white board: “Houses 266: male inhabitants 897: female 1012.” The Cossacks’ houses are all raised on pillars two and a half feet from the ground. They are carefully thatched with reeds and have large carved gables. If not new they are at least all straight and clean, with high porches of different shapes; and they are not built close together but have ample space around them, and are all picturesquely placed along broad streets and lanes. In front of the large bright windows of many of the houses, beyond the kitchen gardens, dark green poplars and acacias with their delicate pale verdure and scented white blossoms overtop the houses, and beside them grow flaunting yellow sunflowers, creepers, and grape vines. In the broad open square are three shops where drapery, sunflower and pumpkin seeds, locust beans and gingerbreads are sold; and surrounded by a tall fence, loftier and larger than the other houses, stands the Regimental Commander’s dwelling with its casement windows, behind a row of tall poplars. Few people are to be seen in the streets of the village on weekdays, especially in summer. The young men are on duty in the cordons or on military expeditions; the old ones are fishing or helping the women in the orchards and gardens. Only the very old, the sick, and the children, remain at home.
Очень, очень давно предки их, староверы, бежали из России и поселились за Тереком, между чеченцами на Гребне, первом хребте лесистых гор Большой Чечни. Живя между чеченцами, казаки перероднились с ними и усвоили себе обычаи, образ жизни и нравы горцев; но удержали и там, во всей прежней чистоте, русский язык и старую веру. Предание, еще до сих пор свежее между казаками, говорит, что царь Иван Грозный приезжал на Терек, вызывал с Гребня к своему лицу стариков, дарил им землю по сю сторону реки, увещевал жить в дружбе и обещал не принуждать их ни к подданству, ни к перемене веры. Еще до сих пор казацкие роды считаются родством с чеченскими, и любовь к свободе, праздности, грабежу и войне составляет главные черты их характера. Влияние России выражается только с невыгодной стороны стеснением в выборах, снятием колоколов и войсками, которые стоят и проходят там. Казак, по влечению, менее ненавидит джигита- горца, который убил его брата, чем солдата, который стоит у него, чтобы защищать его станицу, но который закурил табаком его хату. Он уважает врага-горца, но презирает чужого для него и угнетателя солдата. Собственно русский мужик для казака есть какое-то чуждое, дикое и презренное существо, которого образчик он видал в заходящих торгашах и переселенцах малороссиянах, которых казаки презрительно называют шаповалами. Щегольство в одежде состоит в подражании черкесу. Лучшее оружие добывается от горца, лучшие лошади покупаются и крадутся у них же. Молодец-казак щеголяет знанием татарского языка и, разгулявшись, даже с своим братом говорит по-татарски. Несмотря на то, этот христианский народец, закинутый в уголок земли, окруженный полудикими магометанскими племенами и солдатами, считает себя на высокой степени развития и признает человеком только одного казака; на всё же остальное смотрит с презрением. Казак бòльшую часть времени проводит на кордонах, в походах, на охоте или рыбной ловле. Он почти никогда не работает дома. Пребывание его в станице есть исключение из правила, и тогда он гуляет. Вино у казаков у всех свое, и пьянство есть не столько общая всем склонность, сколько обряд, неисполнение которого сочлось бы за отступничество. На женщину казак смотрит как на орудие своего благосостояния; девке только позволяет гулять, бабу же заставляет с молодости и до глубокой старости работать для себя, и смотрит на женщину с восточным требованием покорности и труда. Вследствие такого взгляда женщина, усиленно развиваясь и физически и нравственно, хотя и покоряясь наружно, получает, как вообще на Востоке, без сравнения большее чем на Западе влияние и вес в домашнем быту. Удаление ее от общественной жизни и привычка к мужской тяжелой работе дают ей тем больший вес и силу в домашнем быту. Казак, который при посторонних считает неприличным ласково или праздно говорить с своею бабой, невольно чувствует ее превосходство, оставаясь с ней с глазу на глаз. Весь дом, всё имущество, всё хозяйство приобретено ею и держится только ее трудами и заботами. Хотя он и твердо убежден, что труд постыден для казака и приличен только работнику-ногайцу и женщине, он смутно чувствует, что всё, чем он пользуется и называет своим, есть произведение этого труда, и что во власти женщины, матери или жены, которую он считает своею холопкой, лишить его всего, чем он пользуется. Кроме того, постоянный мужской, тяжелый труд и заботы, переданные ей на руки, дали особенно самостоятельный, мужественный характер гребенской женщине и поразительно развили в ней физическую силу, здравый смысл, решительность и стойкость характера. Женщины большею частию и сильнее, и умнее, и развитее, и красивее казаков. Красота гребенской женщины особенно поразительна соединением самого чистого типа черкесского лица с широким и могучим сложением северной женщины. Казачки носят одежду черкесскую: татарскую рубаху, бешмет и чувяки; но платки завязывают по-русски. Щегольство, чистота и изящество в одежде и убранстве хат составляют привычку и необходимость их жизни. В отношениях к мужчинам женщины, и особенно девки, пользуются совершенною свободой. Станица Новомлинская считалась корнем гребенского казачества. В ней, более чем в других, сохранились нравы старых гребенцов, и женщины этой станицы исстари славились своею красотой по всему Кавказу. Средства жизни казаков составляют виноградные и фруктовые сады, бахчи с арбузами и тыквами, рыбная ловля, охота, посевы кукурузы и проса и военная добыча. Новомлинская станица стоит в трех верстах от Терека, отделяясь от него густым лесом. С одной стороны дороги, проходящей через станицу, — река, с другой — зеленеют виноградные, фруктовые сады и виднеются песчаные буруны (наносные пески) Ногайской степи. Станица обнесена земляным валом и колючим терновником. Выезжают из станицы и въезжают в нее высокими на столбах воротами с небольшою крытою камышом крышкой, около которых стоит на деревянном лафете пушка, уродливая, сто лет не стрелявшая, когда-то отбитая казаками. Казак в форме, в шашке и ружье, иногда стоит, иногда не стоит на часах у ворот; иногда делает, иногда не делает фрунт проходящему офицеру. Под крышкой ворот на белой дощечке черною краской написано: домов 266, мужеского пола душ 897, женского пола 1012. Дома казаков все подняты на столбах от земли на аршин и более, опрятно покрыты камышом, с высокими князьками. Все — ежели не новы, то прямы, чисты, с разнообразными высокими крылечками и не прилеплены друг к другу, а просторно и живописно расположены широкими улицами и переулками. Перед светлыми, большими окнами многих домов, за огородками, поднимаются выше хат темно-зеленые раины, нежные светлолиственные акации с белыми душистыми цветами, и тут же нагло блестящие желтые подсолнухи и вьющиеся лозы травянок и винограда. На широкой площади виднеются три лавочки с красным товаром, семечком, стручками и пряниками, и за высокой оградой, из-за ряда старых раин, виднеется, длиннее и выше всех других, дом полкового командира со створчатыми окнами. Народа, особенно летом, всегда мало виднеется в будни по улицам станицы. Казаки на службе: на кордонах и в походе; старики на охоте, рыбной ловле или с бабами на работе в садах и огородах. Только совсем старые, малые и больные остаются дома.