Olénin’s life went on with monotonous regularity. He had little intercourse with the commanding officers or with his equals. The position of a rich cadet in the Caucasus was peculiarly advantageous in this respect. He was not sent out to work, or for training. As a reward for going on an expedition he was recommended for a commission, and meanwhile he was left in peace. The officers regarded him as an aristocrat and behaved towards him with dignity. Cardplaying and the officers’ carousals accompanied by the soldier-singers, of which he had had experience when he was with the detachment, did not seem to him attractive, and he also avoided the society and life of the officers in the village. The life of officers stationed in a Cossack village has long had its own definite form. Just as every cadet or officer when in a fort regularly drinks porter, plays cards, and discusses the rewards given for taking part in the expeditions, so in the Cossack villages he regularly drinks chikhir with his hosts, treats the girls to sweet-meats and honey, dangles after the Cossack women, and falls in love, and occasionally marries there. Olénin always took his own path and had an unconscious objection to the beaten tracks. And here, too, he did not follow the ruts of a Caucasian officer’s life.
Жизнь Оленина шла однообразно, ровно. С начальством и товарищами он имел мало дела. Положение богатого юнкера на Кавказе особенно выгодно в этом отношении. На работы и на учение его не посылали. За экспедицию он был представлен в офицеры, а до того времени оставляли его в покое. Офицеры считали его аристократом и потому держали себя в отношении к нему с достоинством. Картежная игра и офицерские кутежи с песенниками, которые он испытал в отряде, казались ему непривлекательными, и он с своей стороны тоже удалялся офицерского общества и офицерской жизни в станице. Офицерская жизнь в станицах давно уже имеет свой определенный склад. Как каждый юнкер или офицер в крепости регулярно пьет портер, играет в штос, толкует о наградах за экспедиции, так в станице регулярно пьет с хозяевами чихирь, угощает девок закусками и медом, волочится за казачками, в которых влюбляется; иногда и женится. Оленин жил всегда своеобразно и имел бессознательное отвращение к битым дорожкам. И здесь также не пошел он по избитой колее жизни кавказского офицера.
It came quite naturally to him to wake up at daybreak. After drinking tea and admiring from his porch the mountains, the morning, and Maryánka, he would put on a tattered ox-hide coat, sandals of soaked raw hide, buckle on a dagger, take a gun, put cigarettes and some lunch in a little bag, call his dog, and soon after five o’clock would start for the forest beyond the village. Towards seven in the evening he would return tired and hungry with five or six pheasants hanging from his belt (sometimes with some other animal) and with his bag of food and cigarettes untouched. If the thoughts in his head had lain like the lunch and cigarettes in the bag, one might have seen that during all those fourteen hours not a single thought had moved in it. He returned morally fresh, strong, and perfectly happy, and he could not tell what he had been thinking about all the time. Were they ideas, memories, or dreams that had been flitting through his mind? They were frequently all three. He would rouse himself and ask what he had been thinking about; and would see himself as a Cossack working in a vineyard with his Cossack wife, or an abrek in the mountains, or a boar running away from himself. And all the time he kept peering and watching for a pheasant, a boar, or a deer.
Само собой сделалось, что он просыпался вместе с светом. Напившись чаю и полюбовавшись с своего крылечка на горы, на утро и на Марьянку, он надевал оборванный зипун из воловьей шкуры, размоченную обувь, называемую поршнями, подпоясывал кинжал, брал ружье, мешочек с закуской и табаком, звал за собой собаку и отправлялся часу в шестом утра в лес за станицу. Часу в седьмом вечера он возвращался усталым, голодным, с пятью-шестью фазанами за поясом, иногда с зверем, с нетронутым мешочком, в котором лежали закуска и папиросы. Ежели бы мысли в голове лежали так же, как папиросы в мешке, то можно было бы видеть, что за все эти четырнадцать часов ни одна мысль не пошевелилась в нем. Он приходил домой морально свежий, сильный и совершенно счастливый. Он не мог бы сказать, о чем он думал всё это время. Не то мысли, не то воспоминания, не то мечты бродили в его голове, — бродили отрывки всего этого. Опомнится, спросит: о чем он думает? И застает себя или казаком, работающим в садах с казачкою женою, или абреком в горах, или кабаном, убегающим от себя же самого. И всё прислушивается, вглядывается и ждет фазана, кабана или оленя.
In the evening Daddy Eróshka would be sure to be sitting with him. Vanyúsha would bring a jug of chikhir, and they would converse quietly, drink, and separate to go quite contentedly to bed. The next day he would again go shooting, again be healthily weary, again they would sit conversing and drink their fill, and again be happy. Sometimes on a holiday or day of rest Olénin spent the whole day at home. Then his chief occupation was watching Maryánka, whose every movement, without realizing it himself, he followed greedily from his window or his porch. He regarded Maryánka and loved her (so he thought) just as he loved the beauty of the mountains and the sky, and he had no thought of entering into any relations with her. It seemed to him that between him and her such relations as there were between her and the Cossack Lukáshka could not exist, and still less such as often existed between rich officers and other Cossack girls. It seemed to him that if he tried to do as his fellow officers did, he would exchange his complete enjoyment of contemplation for an abyss of suffering, disillusionment, and remorse. Besides, he had already achieved a triumph of self-sacrifice in connexion with her which had given him great pleasure, and above all he was in a way afraid of Maryánka and would not for anything have ventured to utter a word of love to her lightly.
Вечером уж непременно сидит у него дядя Ерошка. Ванюша приносит осьмуху чихиря, и они тихо беседуют, напиваются и оба довольные расходятся спать. На завтра опять охота, опять здоровая усталость, опять за беседой так же напиваются и опять счастливы. Иногда, в праздник или в день отдыха, он целый день проводит дома. Тогда главным занятием была Марьянка, за каждым движением которой, сам того не замечая, он жадно следил из своих окон или с своего крыльца. Он смотрел на Марьянку и любил ее (как ему казалось) так же, как любил красоту гор и неба, и не думал входить ни в какие отношения к ней. Ему казалось, что между им и ею не может существовать ни тех отношений, которые возможны между ею и казаком Лукашкой, ни еще менее тех, которые возможны между богатым офицером и казачкой-девкой. Ему казалось, что ежели бы он попытался сделать то, что делали его товарищи, то он бы променял свое полное наслаждений созерцание на бездну мучений, разочарований и раскаяний. Притом же, в отношении к этой женщине, он уже сделал подвиг самоотвержения, доставивший ему столько наслаждения; а главное, почему-то он боялся Марьянки и ни за что бы не решился сказать ей слово шуточной любви.
Once during the summer, when Olénin had not gone out shooting but was sitting at home, quite unexpectedly a Moscow acquaintance, a very young man whom he had met in society, came in.
Однажды летом Оленин не пошел на охоту и сидел дома. Совершенно неожиданно вошел к нему его московский знакомый, очень молодой человек, которого он встречал в свете.
“Ah, mon cher, my dear fellow, how glad I was when I heard that you were here!” he began in his Moscow French, and he went on intermingling French words in his remarks. “They said, ‘Olénin’. What Olénin? and I was so pleased.... Fancy fate bringing us together here! Well, and how are you? How? Why?” and Prince Belétski told his whole story: how he had temporarily entered the regiment, how the Commander-in-Chief had offered to take him as an adjutant, and how he would take up the post after this campaign although personally he felt quite indifferent about it.
— Ах, mon cher, мой дорогой, как я обрадовался, узнав, что вы здесь! — начал он на московском-французском языке и так продолжал, пересыпая свою речь французскими словами. — Мне говорят: «Оленин». Какой Оленин? Я так обрадовался... Вот привела судьба свидеться. Ну, как вы? что? зачем? И князь Белецкий рассказал всю свою историю: как он поступил на время в этот полк, как главнокомандующий звал его в адъютанты и как он после похода поступит к нему, несмотря на то, что вовсе этим не интересуется.
“Living here in this hole one must at least make a career—get a cross—or a rank—be transferred to the Guards. That is quite indispensable, not for myself but for the sake of my relations and friends. The prince received me very well; he is a very decent fellow,” said Belétski, and went on unceasingly. “I have been recommended for the St. Anna Cross for the expedition. Now I shall stay here a bit until we start on the campaign. It’s capital here. What women! Well, and how are you getting on? I was told by our captain, Stártsev you know, a kind-hearted stupid creature.... Well, he said you were living like an awful savage, seeing no one! I quite understand you don’t want to be mixed up with the set of officers we have here. I am so glad now you and I will be able to see something of one another. I have put up at the Cossack corporal’s house. There is such a girl there. Ústenka! I tell you she’s just charming.”
— Служа здесь, в этой трущобе, надо по крайней мере сделать карьеру... крест... чин... в гвардию переведут. Все это необходимо, хоть не для меня, но для родных, для знакомых. Князь меня принял очень хорошо; он очень порядочный человек, — говорил Белецкий, не умолкая. — За экспедицию представлен к Анне. А теперь проживу здесь до похода. Здесь отлично. Какие женщины! Ну, а вы как живете? Мне говорил наш капитан — знаете, Старцев: доброе, глупое существо... он говорил, что вы ужасным дикарем живете, ни с кем не видитесь. Я понимаю, что вам не хочется сближаться с здешними офицерами. Я рад, теперь мы с вами будем видеться. Я тут остановился у урядника. Какая там девочка, Устенька! Я вам скажу — прелесть!
And more and more French and Russian words came pouring forth from that world which Olénin thought he had left for ever. The general opinion about Belétski was that he was a nice, good-natured fellow. Perhaps he really was; but in spite of his pretty, good-natured face, Olénin thought him extremely unpleasant. He seemed just to exhale that filthiness which Olénin had forsworn. What vexed him most was that he could not—had not the strength—abruptly to repulse this man who came from that world: as if that old world he used to belong to had an irresistible claim on him. Olénin felt angry with Belétski and with himself, yet against his wish he introduced French phrases into his own conversation, was interested in the Commander-in-Chief and in their Moscow acquaintances, and because in this Cossack village he and Belétski both spoke French, he spoke contemptuously of their fellow officers and of the Cossacks, and was friendly with Belétski, promising to visit him and inviting him to drop in to see him. Olénin however did not himself go to see Belétski. Vanyúsha for his part approved of Belétski, remarking that he was a real gentleman.
И еще и еще сыпались французские и русские слова из того мира, который, как думал Оленин, был покинут им навсегда. Общее мнение о Белецком было то, что он милый и добродушный малый. Может быть, он и действительно был такой; но Оленину он показался, несмотря на его добродушное, хорошенькое лицо, чрезвычайно неприятен. Так и пахнуло от него всею тою гадостью, от которой он отрекся. Досаднее же всего ему было то, что он не мог, решительно не был в силах резко оттолкнуть от себя этого человека из того мира, как будто этот старый, бывший его мир имел на него неотразимые права. Он злился на Белецкого и на себя и против своей воли вставлял французские фразы в свой разговор, интересовался главнокомандующим и московскими знакомыми и на основании того, что они оба в казачьей станице говорили на французском диалекте, с презрением относился о товарищах-офицерах, о казаках и дружески обошелся с Белецким, обещаясь бывать у него и приглашая заходить к нему. Сам Оленин однако не ходил к Белецкому. Ванюша одобрил Белецкого, сказав, что это настоящий барин.
Belétski at once adopted the customary life of a rich officer in a Cossack village. Before Olénin’s eyes, in one month he came to be like an old resident of the village; he made the old men drunk, arranged evening parties, and himself went to parties arranged by the girls—bragged of his conquests, and even got so far that, for some unknown reason, the women and girls began calling him grandad, and the Cossacks, to whom a man who loved wine and women was clearly understandable, got used to him and even liked him better than they did Olénin, who was a puzzle to them.
Белецкий сразу вошел в обычную жизнь богатого кавказского офицера в станице. На глазах Оленина он в один месяц стал как бы старожилом станицы: он подпаивал стариков, делал вечеринки и сам ходил на вечеринки к девкам, хвастался победами и даже дошел до того, что девки и бабы прозвали его почему-то дедушкой, а казаки, ясно определившие себе этого человека, любившего вино и женщин, привыкли к нему и даже полюбили его больше, чем Оленина, который был для них загадкой.