It was five in the morning. Vanyúsha was in the porch heating the samovar, and using the leg of a long boot instead of bellows. Olénin had already ridden off to bathe in the Térek. (He had recently invented a new amusement: to swim his horse in the river.) His landlady was in her outhouse, and the dense smoke of the kindling fire rose from the chimney. The girl was milking the buffalo cow in the shed. “Can’t keep quiet, the damned thing!” came her impatient voice, followed by the rhythmical sound of milking. From the street in front of the house horses’ hoofs were heard clattering briskly, and Olénin, riding bareback on a handsome dark-grey horse which was still wet and shining, rode up to the gate. Maryánka’s handsome head, tied round with a red kerchief, appeared from the shed and again disappeared. Olénin was wearing a red silk shirt, a white Circassian coat girdled with a strap which carried a dagger, and a tall cap. He sat his well-fed wet horse with a slightly conscious elegance and, holding his gun at his back, stooped to open the gate. His hair was still wet, and his face shone with youth and health. He thought himself handsome, agile, and like a brave; but he was mistaken. To any experienced Caucasian he was still only a soldier. When he noticed that the girl had put out her head he stooped with particular smartness, threw open the gate and, tightening the reins, swished his whip and entered the yard. “Is tea ready, Vanyúsha?” he cried gaily, not looking at the door of the shed. He felt with pleasure how his fine horse, pressing down its flanks, pulling at the bridle and with every muscle quivering and with each foot ready to leap over the fence, pranced on the hard clay of the yard. “C’est prêt,” answered Vanyúsha. Olénin felt as if Maryánka’s beautiful head was still looking out of the shed but he did not turn to look at her. As he jumped down from his horse he made an awkward movement and caught his gun against the porch, and turned a frightened look towards the shed, where there was no one to be seen and whence the sound of milking could still be heard.
Было 5 часов утра. Ванюша раздувал голенищем самовар на крыльце хаты. Оленин уже уехал верхом купаться на Терек. (Он недавно выдумал себе новое удовольствие — купать в Тереке лошадь.) Хозяйка была в своей избушке, из трубы которой поднимался черный густой дым растапливавшейся печи; девка в клети доила буйволицу. «Не постоит, проклятая!» слышался оттуда ее нетерпеливый голос и вслед за тем раздавался равномерный звук доения. На улице, около дома послышался бойкий шаг лошади, и Оленин охлепью на красивом, невысохшем глянцевито-мокром, темно-сером коне подъехал к воротам. Красивая голова Марьяны, повязанная одним красным платком (называемым сорочкой), высунулась из клети и снова скрылась. На Оленине была красная канаусовая рубаха, белая черкеска, стянутая ремнем с кинжалом, и высокая шапка. Он несколько изысканно сидел на мокрой спине сытой лошади, и, придерживая ружье за спиной, нагнулся, чтоб отворить ворота. Волоса его еще были мокры, лицо сияло молодостью и здоровьем. Он думал, что он хорош, ловок и похож на джигита; но это было несправедливо. На взгляд всякого опытного кавказца он всё-таки был солдат. Заметив высунувшуюся голову девки, он особенно бойко пригнулся, откинул плетень ворот и, поддержав поводья, взмахнув плетью, въехал на двор. «Готов чай, Ванюша?» крикнул он весело, не глядя на дверь клети; он с удовольствием чувствовал, как, поджимая зад, попрашивая поводья и содрогаясь каждым мускулом, красивый конь, готовый со всех ног перескочить через забор, отбивал шаг по засохшей глине двора. «Се пре!» отвечал Ванюша. Оленину казалось, что красивая голова Марьяны всё еще смотрит из клети, но он не оглянулся на нее. Соскочив с лошади, Оленин зацепил ружьем за крылечко, сделал неловкое движение и испуганно оглянулся на клеть, в которой никого не было видно и слышались те же равномерные звуки доенья.
Soon after he had entered the hut he came out again and sat down with his pipe and a book on the side of the porch which was not yet exposed to the rays of the sun. He meant not to go anywhere before dinner that day, and to write some long-postponed letters; but somehow he felt disinclined to leave his place in the porch, and he was as reluctant to go back into the hut as if it had been a prison. The housewife had heated her oven, and the girl, having driven the cattle, had come back and was collecting kisyak and heaping it up along the fence. Olénin went on reading, but did not understand a word of what was written in the book that lay open before him. He kept lifting his eyes from it and looking at the powerful young woman who was moving about. Whether she stepped into the moist morning shadow thrown by the house, or went out into the middle of the yard lit up by the joyous young light, so that the whole of her stately figure in its bright coloured garment gleamed in the sunshine and cast a black shadow—he always feared to lose any one of her movements. It delighted him to see how freely and gracefully her figure bent: into what folds her only garment, a pink smock, draped itself on her bosom and along her shapely legs; how she drew herself up and her tight-drawn smock showed the outline of her heaving bosom, how the soles of her narrow feet in her worn red slippers rested on the ground without altering their shape; how her strong arms with the sleeves rolled up, exerting the muscles, used the spade almost as if in anger, and how her deep dark eyes sometimes glanced at him. Though the delicate brows frowned, yet her eyes expressed pleasure and a knowledge of her own beauty.
Войдя в хату, он через несколько времени вышел оттуда на крылечко и с книгой и трубкой, за стаканом чаю, уселся в стороне, не облитой еще косыми лучами утра. Он никуда не собирался до обеда в этот день и намеревался писать давно откладывавшиеся письма; но почему-то жалко было ему оставить свое местечко на крыльце и, как в тюрьму, не хотелось вернуться в хату. Хозяйка вытопила печь, девка угнала скотину и, вернувшись, стала собирать и лепить кизяки по забору. Оленин читал, но ничего не понимал из того, чтò было написано в раскрытой перед ним книге. Он беспрестанно отрывал от нее глаза и смотрел на двигавшуюся перед ним сильную молодую женщину. Заходила ли эта женщина в сырую утреннюю тень, падавшую от дома, выходила ли она на средину двора, освещенного радостным молодым светом, и вся стройная фигура ее в яркой одежде блистала на солнце и клала черную тень, — он одинаково боялся потерять хоть одно из ее движений. Его радовало видеть, как свободно и грациозно сгибался ее стан, как розовая рубаха, составлявшая всю ее одежду, драпировалась на груди и вдоль стройных ног; как выпрямлялся ее стан и под ее стянутою рубахой твердо обозначались черты дышащей груди; как узкая ступня, обутая в красные старые черевики, не переменяя формы, становилась на землю; как сильные руки, с засученными рукавами, напрягая мускулы, будто сердито бросали лопатой, и как глубокие черные глаза взглядывали иногда на него. Хотя и хмурились тонкие брови, но в глазах выражалось удовольствие и чувство своей красоты.
“I say, Olénin, have you been up long?” said Belétski as he entered the yard dressed in the coat of a Caucasian officer.
— Что, Оленин, уж вы давно встали? — сказал Белецкий, в кавказском офицерском сюртуке входя на двор и обращаясь к Оленину.
“Ah, Belétski,” replied Olénin, holding out his hand. “How is it you are out so early?”
— А, Белецкий! — отозвался Оленин, протягивая руку. — Как вы так рано?
“I had to. I was driven out; we are having a ball tonight. Maryánka, of course you’ll come to Ústenka’s?” he added, turning to the girl.
— Что делать! Выгнали. У меня нынче бал. Марьяна, ты ведь придешь к Устеньке? — обратился он к девке.
Olénin felt surprised that Belétski could address this woman so easily. But Maryánka, as though she had not heard him, bent her head, and throwing the spade across her shoulder went with her firm masculine tread towards the outhouse.
Оленин удивился, как мог Белецкий так просто обращаться к этой женщине. Но Марьяна, как будто не слыхав, нагнула голову и, перекинув на плечо лопату, своею бойкою мужскою походкой пошла к избушке.
“She’s shy, the wench is shy,” Belétski called after her. “Shy of you,” he added as, smiling gaily, he ran up the steps of the porch.
— Стыдится, нянюка, стыдится, — проговорил ей вслед Белецкий, — вас стыдится, — и, весело улыбаясь, взбежал на крыльцо.
“How is it you are having a ball and have been driven out?”
— Как, бал у вас? Кто вас выгнал?
“It’s at Ústenka’s, at my landlady’s, that the ball is, and you two are invited. A ball consists of a pie and a gathering of girls.”
— У Устеньки, у моей хозяйки, бал, и вы приглашены. Бал, то есть пирог и собрание девок.
“What should we do there?”
— Да чтò ж мы-то будем делать?
Belétski smiled knowingly and winked, jerking his head in the direction of the outhouse into which Maryánka had disappeared.
Белецкий хитро улыбнулся, и, подмигнув, показал головой на избушку, в которой скрылась Марьяна.
Olénin shrugged his shoulders and blushed.
Оленин пожал плечами и покраснел.
“Well, really you are a strange fellow!” said he.
— Ей-Богу, вы странный человек! — сказал он.
“Come now, don’t pretend”
— Ну, рассказывайте!
Olénin frowned, and Belétski noticing this smiled insinuatingly. “Oh, come, what do you mean?” he said, “living in the same house—and such a fine girl, a splendid girl, a perfect beauty—”
Оленин нахмурился. Белецкий заметил это и искательно улыбнулся. — Да как же, помилуйте, — сказал он, — живете в одном доме... и такая славная девка, отличная девочка, совершенная красавица...
“Wonderfully beautiful! I never saw such a woman before,” replied Olénin.
— Удивительная красавица! Я не видывал таких женщин, — сказал Оленин.
“Well then?” said Belétski, quite unable to understand the situation.
— Ну, так что же? — совершенно ничего не понимая, спросил Белецкий.
“It may be strange,” replied Olénin, “but why should I not say what is true? Since I have lived here women don’t seem to exist for me. And it is so good, really! Now what can there be in common between us and women like these? Eróshka—that’s a different matter! He and I have a passion in common—sport.”
— Оно, может быть, странно, — отвечал Оленин, — но отчего мне не говорить того, чтò есть? С тех пор, как я живу здесь, для меня как будто не существует женщин. И так хорошо, право! Ну, да и что может быть общего между нами и этими женщинами? Ерошка — другое дело; с ним у нас общая страсть — охота.
“There now! In common! And what have I in common with Amália Ivánovna? It’s the same thing! You may say they’re not very clean—that’s another matter... À la guerre, comme à la guerre!...”
— Ну, вот! Чтò общего? А чтò общего между мной и Амалией Ивановной? То же самое. Скажете, что грязненьки они, ну это другое дело. A la guerre, comme à la guerre!
“But I have never known any Amália Ivánovas, and have never known how to behave with women of that sort,” replied Olénin. “One cannot respect them, but these I do respect.”
— Да я Амалий Ивановн не знал и никогда не умел с ними обращаться, — отвечал Оленин. — Но тех нельзя уважать, а этих я уважаю.
“Well go on respecting them! Who wants to prevent you?”
— Ну и уважайте! Кто ж вам мешает?
Olénin did not reply. He evidently wanted to complete what he had begun to say. It was very near his heart.
Оленин не отвечал. Ему видимо хотелось договорить то, что он начал. Оно было ему слишком к сердцу.
“I know I am an exception...” He was visibly confused. “But my life has so shaped itself that I not only see no necessity to renounce my rules, but I could not live here, let alone live as happily as I am doing, were I to live as you do. Therefore I look for something quite different from what you look for.”
— Я знаю, что я составляю исключение. (Он видимо был смущен.) Но жизнь моя устроилась так, что я не вижу не только никакой потребности изменять свои правила, но я бы не мог жить здесь, не говорю уже жить так счастливо, как живу, ежели бы я жил по-вашему. И потом, я совсем другого ищу, другое вижу в них, чем вы.
Belétski raised his eyebrows incredulously. “Anyhow, come to me this evening; Maryánka will be there and I will make you acquainted. Do come, please! If you feel dull you can go away. Will you come?”
Белецкий недоверчиво поднял брови. — Всё-таки приходите ко мне вечерком, и Марьяна будет, я вас познакомлю. Приходите пожалуста! Ну, скучно будет, вы уйдете. Придете?
“I would come, but to speak frankly I am afraid of being seriously carried away.”
— Я бы пришел; но, по правде вам скажу, я боюсь серьезно увлечься.
“Oh, oh, oh!” shouted Belétski. “Only come, and I’ll see that you aren’t. Will you? On your word?”
— О, о, о! — закричал Белецкий. — Приходите только, я вас успокою. Придете? Честное слово?
“I would come, but really I don’t understand what we shall do; what part we shall play!”
— Я бы пришел, но, право, я не понимаю, что мы будем делать, какую роль мы будем играть.
“Please, I beg of you. You will come?”
— Пожалуйста, я вас прошу. Придете?
“Yes, perhaps I’ll come,” said Olénin. “Really now! Charming women such as one sees nowhere else, and to live like a monk! What an idea! Why spoil your life and not make use of what is at hand? Have you heard that our company is ordered to Vozdvízhensk?”
— Да, приду, может быть, — сказал Оленин. — Помилуйте, прелестные женщины, как нигде, и жить монахом! Что за охота? Из чего портить себе жизнь и не пользоваться тем, чтò есть? Слышали вы, наша рота в Воздвиженскую пойдет?
“Hardly. I was told the 8th Company would be sent there,” said Olénin.
— Едва ли. Мне говорили, что 8-я рота пойдет, — сказал Оленин.
“No. I have had a letter from the adjutant there. He writes that the Prince himself will take part in the campaign. I am very glad I shall see something of him. I’m beginning to get tired of this place.”
— Нет, я получил письмо от адъютанта. Он пишет, что князь будет сам в походе. Я рад, мы с ним увидимся. Уж мне начинает надоедать здесь.
“I hear we shall start on a raid soon.”
— Говорят, что в набег скоро.
“I have not heard of it; but I have heard that Krinovítsin has received the Order of St. Anna for a raid. He expected a lieutenancy,” said Belétski laughing. “He was let in! He has set off for headquarters.”
— Не слыхал; а слыхал, что Криновицыну за набег-то Анна вышла. Он ждал поручика, — сказал Белецкий, смеясь. — Вот попался-то. Он в штаб поехал...
It was growing dusk and Olénin began thinking about the party. The invitation he had received worried him. He felt inclined to go, but what might take place there seemed strange, absurd, and even rather alarming. He knew that neither Cossack men nor older women, nor anyone besides the girls, were to be there. What was going to happen? How was he to behave? What would they talk about? What connexion was there between him and those wild Cossack girls? Belétski had told him of such curious, cynical, and yet rigid relations. It seemed strange to think that he would be there in the same hut with Maryánka and perhaps might have to talk to her. It seemed to him impossible when he remembered her majestic bearing. But Belétski spoke of it as if it were all perfectly simple. “Is it possible that Belétski will treat Maryánka in the same way? That is interesting,” thought he. “No, better not go. It’s all so horrid, so vulgar, and above all—it leads to nothing!” But again he was worried by the question of what would take place; and besides he felt as if bound by a promise. He went out without having made up his mind one way or the other, but he walked as far as Belétski’s, and went in there.
Стало смеркаться, и Оленин начал думать о вечеринке. Приглашение мучило его. Ему хотелось итти, но странно, дико и немного страшно было подумать о том, чтò там будет. Он знал, что ни казаков, ни старух, никого, кроме девок, не должно быть там. Чтò такое будет? Как вести себя? Чтò говорить? Чтò они будут говорить? Какие отношения между ним и этими дикими казачьими девками? Белецкий рассказывал про такие странные, цинические и вместе строгие отношения... Ему странно было думать, что он будет там в одной хате с Марьяной и, может быть, ему придется говорить с ней. Ему это казалось невозможным, когда он вспоминал ее величавую осанку. Белецкий же рассказывал, что всё это так просто. «Неужели Белецкий и с Марьяной будет так же обращаться? Это интересно, — думал он. — Нет, лучше не ходить. Всё это гадко, пошло, а главное — ни к чему». Но опять его мучил вопрос: как это всё будет? И его как будто связывало данное слово. Он пошел, не решившись ни на что, но дошел до Белецкого и вошел к нему.
The hut in which Belétski lived was like Olénin’s. It was raised nearly five feet from the ground on wooden piles, and had two rooms. In the first (which Olénin entered by the steep flight of steps) feather beds, rugs, blankets, and cushions were tastefully and handsomely arranged, Cossack fashion, along the main wall. On the side wall hung brass basins and weapons, while on the floor, under a bench, lay watermelons and pumpkins. In the second room there was a big brick oven, a table, and sectarian icons. It was here that Belétski was quartered, with his camp-bed and his pack and trunks. His weapons hung on the wall with a little rug behind them, and on the table were his toilet appliances and some portraits. A silk dressing-gown had been thrown on the bench. Belétski himself, clean and good-looking, lay on the bed in his underclothing, reading Les Trois Mousquetaires.
Хата, в которой жил Белецкий, была такая же, как и хата Оленина. Она стояла на столбах, в два аршину от земли и состояла из двух комнат. В первой, в которую вошел Оленин по крутой лесенке, лежали пуховики, ковры, одеяла, подушки на казачий манер, красиво и изящно прибранные друг к другу у одной лицевой стены. Тут же, на боковых стенах, висели медные тазы и оружие; под лавкой лежали арбузы и тыквы. Во второй комнате была большая печь, стол, лавки и староверческие иконы. Здесь помещался Белецкий с своею складною кроватью, вьючными чемоданами, с ковриком, на котором висело оружие, и с расставленными на столе туалетными вещицами и портретами. Шелковый халат был брошен на лавке. Сам Белецкий, хорошенький, чистенький, лежал в одном белье на кровати и читал Les trois mousquetaires.
He jumped up.
Белецкий вскочил.
“There, you see how I have arranged things. Fine! Well, it’s good that you have come. They are working furiously. Do you know what the pie is made of? Dough with a stuffing of pork and grapes. But that’s not the point. You just look at the commotion out there!”
— Вот видите, как я устроился. Славно? Ну, хорошо, что пришли. Уж у них идет работа страшная. Вы знаете, из чего делается пирог? Из теста с свининой и виноградом. Да не в том сила. Посмотрите-ка, что там кипит!
And really, on looking out of the window they saw an unusual bustle going on in the hut. Girls ran in and out, now for one thing and now for another.
Действительно, выглянув в окно, они увидели необыкновенную суетню в хозяйской хате. Девки то с тем, то с другим выбегали из сеней и вбегали обратно.
“Will it soon be ready?” cried Belétski.
— Скоро ли? — крикнул Белецкий.
“Very soon! Why? Is Grandad hungry?” and from the hut came the sound of ringing laughter.
— Сейчас! Аль проголодался, дедушка? — И из хаты послышался звонкий хохот.
Ústenka, plump, small, rosy, and pretty, with her sleeves turned up, ran into Belétski’s hut to fetch some plates.
Устенька, пухленькая, румяненькая, хорошенькая, с засученными рукавами вбежала в хату Белецкого за тарелками.
“Get away or I shall smash the plates!” she squeaked, escaping from Belétski. “You’d better come and help,” she shouted to Olénin, laughing. “And don’t forget to get some refreshments for the girls.” (“Refreshments” meaning spicebread and sweets.)
— Ну, ты! Вот тарелки разобью, — завизжала она на Белецкого. — Ты бы шел пособлять, — прокричала она, смеясь, на Оленина. — Да закусок-то девкам припаси.
“And has Maryánka come?”
— А Марьяка пришла? — спросил Белецкий.
“Of course! She brought some dough.”
— А то как же? Она тесто принесла.
“Do you know,” said Belétski, “if one were to dress Ústenka up and clean and polish her up a bit, she’d be better than all our beauties. Have you ever seen that Cossack woman who married a colonel; she was charming! Bórsheva? What dignity! Where do they get it...”
— Вы знаете ли, — сказал Белецкий, — что ежели бы одеть эту Устеньку да подчистить, походить немножко, она была бы лучше всех наших красавиц. Видели вы казачку Борщеву? Она вышла замуж за полковника. Прелесть какая dignité! Откуда чтò взялось...
“I have not seen Bórsheva, but I think nothing could be better than the costume they wear here.”
— Я не видал Борщевой, а по мне лучше этого наряда ничего быть не может.
“Ah, I’m first-rate at fitting into any kind of life,” said Belétski with a sigh of pleasure. “I’ll go and see what they are up to.”
— Ах, я так умею примириться со всякою жизнью! — сказал Белецкий, весело вздыхая: — пойду посмотрю, чтò у них.
He threw his dressing-gown over his shoulders and ran out, shouting, “And you look after the ‘refreshments’.”
Он накинул халат и побежал. — А вы озаботьтесь закусками! — крикнул он.
Olénin sent Belétski’s orderly to buy spice-bread and honey; but it suddenly seemed to him so disgusting to give money (as if he were bribing someone) that he gave no definite reply to the orderly’s question: “How much spice-bread with peppermint, and how much with honey?”
Оленин послал денщика за пряниками и медом; и так ему вдруг гадко показалось давать деньги, будто он подкупал кого-то, что он ничего определенного не ответил на вопрос денщика: «сколько купить мятных, сколько медовых?»
“Just as you please.”
— Как знаешь.
“Shall I spend all the money,” asked the old soldier impressively. “The peppermint is dearer. It’s sixteen kopeks.”
— На все-с? — значительно спросил старый солдат. — Мятные дороже. По шестнадцати продавали.
“Yes, yes, spend it all,” answered Olénin and sat down by the window, surprised that his heart was thumping as if he were preparing himself for something serious and wicked.
— На все, на все, — сказал Оленин и сел к окну, сам удивляясь, почему у него сердце стучало так, как будто он на что-то важное и нехорошее готовился.
He heard screaming and shrieking in the girls’ hut when Belétski went there, and a few moments later saw how he jumped out and ran down the steps, accompanied by shrieks, bustle, and laughter.
Он слышал, как в девичьей хате поднялся крик и визг, когда вошел туда Белецкий, и через несколько минут увидел, как с визгом, возней и смехом он выскочил оттуда и сбежал с лесенки.
“Turned out,” he said.
— Выгнали, — сказал он.
A little later Ústenka entered and solemnly invited her visitors to come in: announcing that all was ready.
Через несколько минут Устенька вошла в хату и торжественно пригласила гостей, объявив, что всё готово.
When they came into the room they saw that everything was really ready. Ústenka was rearranging the cushions along the wall. On the table, which was covered by a disproportionately small cloth, was a decanter of chikhir and some dried fish. The room smelt of dough and grapes. Some half dozen girls in smart tunics, with their heads not covered as usual with kerchiefs, were huddled together in a corner behind the oven, whispering, giggling, and spluttering with laughter.
Когда они вошли в хату, всё действительно было готово, и Устенька оправляла пуховики в стене. На столе, накрытом несоразмерно малою салфеткой, стоял графин с чихирем и сушеная рыба. В хате пахло тестом и виноградом. Человек шесть девок, в нарядных бешметах и необвязанные платками, как обыкновенно, жались в углу за печкою, шептались, смеялись и фыркали.
“I humbly beg you to do honour to my patron saint,” said Ústenka, inviting her guests to the table.
— Просим покорно моего ангела помолитъ, — сказала Устенька, приглашая гостей к столу.
Olénin noticed Maryánka among the group of girls, who without exception were all handsome, and he felt vexed and hurt that he met her in such vulgar and awkward circumstances. He felt stupid and awkward, and made up his mind to do what Belétski did. Belétski stepped to the table somewhat solemnly yet with confidence and ease, drank a glass of wine to Ústenka’s health, and invited the others to do the same. Ústenka announced that girls don’t drink.
Оленин в толпе девок, которые все без исключения были красивы, рассмотрел Марьянку, и ему больно и досадно стало, что он сходится с нею в таких пошлых и неловких условиях. Он чувствовал себя глупым и неловким и решился делать то же, чтò делал Белецкий. Белецкий несколько торжественно, но самоуверенно и развязно подошел к столу, выпил стакан вина за здоровье Устеньки и пригласил других сделать то же. Устенька объявила, что девки не пьют.
“We might with a little honey,” exclaimed a voice from among the group of girls.
— С медом бы можно, — сказал чей-то голос из толпы девок.
The orderly, who had just returned with the honey and spice-cakes, was called in. He looked askance (whether with envy or with contempt) at the gentlemen, who in his opinion were on the spree; and carefully and conscientiously handed over to them a piece of honeycomb and the cakes wrapped up in a piece of greyish paper, and began explaining circumstantially all about the price and the change, but Belétski sent him away.
Кликнули денщика, только что вернувшегося из лавочки с медом и закусками. Денщик исподлобья, не то с завистью, не то с презрением, оглядев гулявших по его мнению господ, старательно и добросовестно передал завернутые в серую бумагу кусок меда и пряники и стал было распространяться о цене и сдаче; но Белецкий прогнал его.
Having mixed honey with wine in the glasses, and having lavishly scattered the three pounds of spice-cakes on the table, Belétski dragged the girls from their corners by force, made them sit down at the table, and began distributing the cakes among them. Olénin involuntarily noticed how Maryánka’s sunburnt but small hand closed on two round peppermint nuts and one brown one, and that she did not know what to do with them. The conversation was halting and constrained, in spite of Ústenka’s and Belétski’s free and easy manner and their wish to enliven the company. Olénin faltered, and tried to think of something to say, feeling that he was exciting curiosity and perhaps provoking ridicule and infecting the others with his shyness. He blushed, and it seemed to him that Maryánka in particular was feeling uncomfortable. “Most likely they are expecting us to give them some money,” thought he. “How are we to do it? And how can we manage quickest to give it and get away?”
Размешав мед в налитых стаканах чихиря и роскошно раскинув три фунта пряников по столу, Белецкий вытащил девок силой из их угла, усадил за стол и принялся оделять их пряниками. Оленин невольно заметил, как загорелая, но небольшая рука Марьянки захватила два круглые мятные и один коричневый пряник, не зная, чтò с ними делать. Беседа шла неловкая и неприятная, несмотря на развязность Устеньки и Белецкого и желание их развеселить компанию. Оленин мялся, придумывал, что бы сказать, чувствовал, что внушает любопытство, может быть вызывает насмешку и сообщает другим свою застенчивость. Он краснел, и ему казалось, что в особенности Марьяне было неловко. «Верно они ждут, что мы дадим им денег, — думал он. — Как это мы будем давать? И как бы поскорее дать и уйти!»