Late that evening, after writing this letter, Olénin went to his hosts’ hut. The old woman was sitting on a bench behind the oven unwinding cocoons. Maryánka with her head uncovered sat sewing by the light of a candle. On seeing Olénin she jumped up, took her kerchief and stepped to the oven.
Написав это письмо, Оленин поздно вечером пошел к хозяевам. Старуха сидела на лавке за печью и сучила коконы. Марьяна с непокрытыми волосами шила у свечи. Увидав Оленина, она вскочила, взяла платок и подошла к печи.
“Maryánka dear,” said her mother, “won’t you sit here with me a bit?”
— Что ж, посиди с нами, Марьянушка, — сказала мать.
“No, I’m bareheaded,” she replied, and sprang up on the oven.
— Не, я простоголовая. — И она вскочила на печь.
Olénin could only see a knee, and one of her shapely legs hanging down from the oven. He treated the old woman to tea. She treated her guest to clotted cream which she sent Maryánka to fetch. But having put a plateful on the table Maryánka again sprang on the oven from whence Olénin felt her eyes upon him. They talked about household matters. Granny Ulítka became animated and went into raptures of hospitality. She brought Olénin preserved grapes and a grape tart and some of her best wine, and pressed him to eat and drink with the rough yet proud hospitality of country folk, only found among those who produce their bread by the labour of their own hands. The old woman, who had at first struck Olénin so much by her rudeness, now often touched him by her simple tenderness towards her daughter.
Оленину видны были только ее колено и стройная спущенная нога. Он угощал старуху чаем. Старуха угостила гостя каймаком, за которым посылала Марьяну. Но, поставив тарелку на стол, Марьяна опять вскочила на печь, и Оленин чувствовал только ее глаза. Они разговорились о хозяйстве. Бабука Улита расходилась и пришла в восторг гостеприимства. Она принесла Оленину моченого винограду, лепешку с виноградом, лучшего вина и с тем особенным, простонародным, грубым и гордым гостеприимством, которое бывает только у людей, физическими трудами добывающих свой хлеб, принялась угощать Оленина. Старуха, которая сначала так поразила Оленина своею грубостью, теперь часто трогала его своею простою нежностью в отношении к дочери.
“Yes, we need not offend the Lord by grumbling! We have enough of everything, thank God. We have pressed sufficient chikhir and have preserved and shall sell three or four barrels of grapes and have enough left to drink. Don’t be in a hurry to leave us. We will make merry together at the wedding.”
— Да что Бога гневить, батюшка! Всё у нас есть, слава Богу, и чихирю нажали, и насолили, и продадим бочки три винограду и пить останется. Ты уходить-то погоди. Гулять с тобой будем на свадьбе.
“And when is the wedding to be?” asked Olénin, feeling his blood suddenly rush to his face while his heart beat irregularly and painfully.
— А когда свадьба? — спросил Оленин, чувствуя, как вся кровь вдруг хлынула ему к лицу и сердце неровно и мучительно забилось.
He heard a movement on the oven and the sound of seeds being cracked.
За печью зашевелилось, и послышалось щелканье семечка.
“Well, you know, it ought to be next week. We are quite ready,” replied the old woman, as simply and quietly as though Olénin did not exist. “I have prepared and have procured everything for Maryánka. We will give her away properly. Only there’s one thing not quite right. Our Lukáshka has been running rather wild. He has been too much on the spree! He’s up to tricks! The other day a Cossack came here from his company and said he had been to Nogáy.”
— Да что, надо бы на той неделе сыграть. Мы готовы, — отвечала старуха просто, спокойно, как будто Оленина не было и нет на свете. — Я всё для Марьянушки собрала и припасла. Мы хорошо отдадим. Да вот немного не ладно. Лукашка-то наш что-то уж загулял очень. Вовсе загулял! Шалит! Намедни приезжал казак из сотни, сказывал, он в Ногаи ездил.
“He must mind he does not get caught,” said Olénin.
— Как бы не попался, — сказал Оленин.
“Yes, that’s what I tell him. ‘Mind, Lukáshka, don’t you get into mischief. Well, of course, a young fellow naturally wants to cut a dash. But there’s a time for everything. Well, you’ve captured or stolen something and killed an abrek! Well, you’re a fine fellow! But now you should live quietly for a bit, or else there’ll be trouble.’”
— И я говорю: ты, Лукаша, не шали! Ну, молодой человек, известно, куражится. Да ведь на всё время есть. Ну, отбил, украл, абрека убил, молодец! Ну и смирно бы пожил. А то уж вовсе скверно.
“Yes, I saw him a time or two in the division, he was always merry-making. He has sold another horse,” said Olénin, and glanced towards the oven. A pair of large, dark, and hostile eyes glittered as they gazed severely at him. He became ashamed of what he had said. “What of it? He does no one any harm,” suddenly remarked Maryánka. “He makes merry with his own money,” and lowering her legs she jumped down from the oven and went out banging the door.
— Да, я его раза два видел в отряде, он всё гуляет. Еще лошадь продал, — сказал Оленин и оглянулся на печь. Большие черные глаза блестели на него строго и недружелюбно. Ему стало совестно за то, чтò он сказал. — Что ж! Он никому худа не делает, — вдруг сказала Марьяна. — На свои деньги гуляет, — и, спустив ноги, она соскочила с печи и вышла, сильно хлопнув дверью.
Olénin followed her with his eyes as long as she was in the hut, and then looked at the door and waited, understanding nothing of what Granny Ulítka was telling him. A few minutes later some visitors arrived: an old man, Granny Ulítka’s brother, with Daddy Eróshka, and following them came Maryánka and Ústenka.
Оленин следил за ней глазами, покуда она была в хате, потом смотрел на дверь, ждал и не понимал ничего, чтò ему говорила бабука Улита. Через несколько минут вошли гости: старик, брат бабуки Улиты, с дядей Ерошкой, и вслед за ними Марьяна с Устенькой.
“Good evening,” squeaked Ústenka. “Still on holiday?” she added, turning to Olénin.
— Здорово дневали? — пропищала Устенька. — Всё гуляешь? — обратилась Устенька к Оленину.
“Yes, still on holiday,” he replied, and felt, he did not know why, ashamed and ill at ease.
— Да, гуляю, — отвечал он, и ему отчего-то стыдно стало и неловко.
He wished to go away but could not. It also seemed to him impossible to remain silent. The old man helped him by asking for a drink, and they had a drink. Olénin drank with Eróshka, with the other Cossack, and again with Eróshka, and the more he drank the heavier was his heart. But the two old men grew merry. The girls climbed onto the oven, where they sat whispering and looking at the men, who drank till it was late. Olénin did not talk, but drank more than the others. The Cossacks were shouting. The old woman would not let them have any more chikhir, and at last turned them out. The girls laughed at Daddy Eróshka, and it was past ten when they all went out into the porch. The old men invited themselves to finish their merry-making at Olénin’s. Ústenka ran off home and Eróshka led the old Cossack to Vanyúsha. The old woman went out to tidy up the shed. Maryánka remained alone in the hut. Olénin felt fresh and joyous, as if he had only just woke up. He noticed everything, and having let the old men pass ahead he turned back to the hut where Maryánka was preparing for bed. He went up to her and wished to say something, but his voice broke. She moved away from him, sat down cross-legged on her bed in the corner, and looked at him silently with wild and frightened eyes. She was evidently afraid of him. Olénin felt this. He felt sorry and ashamed of himself, and at the same time proud and pleased that he aroused even that feeling in her.
Он хотел уйти и не мог. Молчать ему тоже казалось невозможно. Старик помог ему: он попросил выпить, и они выпили. Потом Оленин выпил с Ерошкой. Потом еще с другим казаком. Потом еще с Ерошкой. И чем больше пил Оленин, тем тяжелее становилось ему на сердце. Но старики разгулялись. Девки обе засели на печку и шушукали, глядя на них, а они пили до вечера. Оленин ничего не говорил и пил больше всех. Казаки что-то кричали. Старуха выгоняла их вон и не давала больше чихиря. Девки смеялись над дядей Ерошкой, и уж было часов десять, когда все вышли на крыльцо. Старики сами назвались итти догуливать ночь у Оленина. Устенька побежала домой. Ерошка повел казака к Ванюше. Старуха пошла прибирать в избушке. Марьяна оставалась одна в хате. Оленин чувствовал себя свежим и бодрым, как будто он сейчас проснулся. Он всё замечал и, пропустив вперед стариков, вернулся в хату: Марьяна укладывалась спать. Он подошел к ней, хотел ей сказать что-то, но голос оборвался у него. Она села на постель, подобрала под себя ноги, отодвинулась от него в самый угол и молча, испуганным, диким взглядом смотрела на него. Она видимо боялась его. Оленин чувствовал это. Ему стало жалко и совестно за себя, и вместе с тем он почувствовал гордое удовольствие, что возбуждает в ней хоть это чувство.
“Maryánka!” he said. “Will you never take pity on me? I can’t tell you how I love you.”
— Марьяна! — сказал он. — Неужели ты никогда не сжалишься надо мной? Я не знаю, как я люблю тебя.
She moved still farther away.
Она отодвинулась еще дальше.
“Just hear how the wine is speaking! ... You’ll get nothing from me!”
— Вишь вино-то чтó говорит. Ничего тебе не будет!
“No, it is not the wine. Don’t marry Lukáshka. I will marry you.” (“What am I saying,” he thought as he uttered these words. “Shall I be able to say the same tomorrow?” “Yes, I shall, I am sure I shall, and I will repeat them now,” replied an inner voice.)
— Нет, не вино. Не выходи за Лукашку. Я женюсь на тебе. — «Что же это я говорю? — подумал он в то самое время, как выговаривал эти слова. — Скажу ли я то же завтра? Скажу, наверно скажу и теперь повторю», ответил ему внутренний голос.
“Will you marry me?”
— Пойдешь за меня?
She looked at him seriously and her fear seemed to have passed.
Она серьезно посмотрела на него, и испуг ее как будто прошел.
“Maryánka, I shall go out of my mind! I am not myself. I will do whatever you command,” and madly tender words came from his lips of their own accord.
— Марьяна! я с ума сойду. Я не свой. Что ты велишь, то и сделаю. — И безумно-нежные слова говорились сами собой.
“Now then, what are you drivelling about?” she interrupted, suddenly seizing the arm he was stretching towards her. She did not push his arm away but pressed it firmly with her strong hard fingers. “Do gentlemen marry Cossack girls? Go away!”
— Ну, что брешешь, — прервала она его, вдруг схватив за руку, которую он протягивал к ней. Но она не отталкивала его руки, а крепко сжала ее своими сильными, жесткими пальцами.— Разве господа на мамуках женятся? Иди!
“But will you? Everything...”
— Да пойдешь ли? Я всё...
“And what shall we do with Lukáshka?” said she, laughing.
— А Лукашку куда денем? — сказала она смеясь.
He snatched away the arm she was holding and firmly embraced her young body, but she sprang away like a fawn and ran barefoot into the porch: Olénin came to his senses and was terrified at himself. He again felt himself inexpressibly vile compared to her, yet not repenting for an instant of what he had said he went home, and without even glancing at the old men who were drinking in his room he lay down and fell asleep more soundly than he had done for a long time.
Он вырвал у нее руку, которую она держала, и сильно обнял ее молодое тело. Но она как лань вскочила, спрыгнула босыми ногами и выбежала на крыльцо. Оленин опомнился и ужаснулся на себя. Он опять показался сам себе невыразимо гадок в сравнении с нею. Но ни минуты не раскаиваясь в том, чтó он сказал, он пошел домой и, не взглянув на пивших у него стариков, лег и заснул таким крепким сном, каким давно не спал.