The next day was a holiday. In the evening all the villagers, their holiday clothes shining in the sunset, were out in the street. That season more wine than usual had been produced, and the people were now free from their labours. In a month the Cossacks were to start on a campaign and in many families preparations were being made for weddings.
На другой день был праздник. Вечером весь народ, блестя на заходящем солнце праздничным нарядом, был на улице. Вина было нажато больше обыкновенного. Народ освободился от трудов. Казаки через месяц сбирались в поход, и во многих семействах готовились свадьбы.
Most of the people were standing in the square in front of the Cossack Government Office and near the two shops, in one of which cakes and pumpkin seeds were sold, in the other kerchiefs and cotton prints. On the earth-embankment of the office-building sat or stood the old men in sober grey, or black coats without gold trimmings or any kind of ornament. They conversed among themselves quietly in measured tones, about the harvest, about the young folk, about village affairs, and about old times, looking with dignified equanimity at the younger generation. Passing by them, the women and girls stopped and bent their heads. The young Cossacks respectfully slackened their pace and raised their caps, holding them for a while over their heads. The old men then stopped speaking. Some of them watched the passers-by severely, others kindly, and in their turn slowly took off their caps and put them on again.
На площади, перед станичным правлением и около двух лавочек, — одной с закусками и семечками, другой с платками и ситцами, — больше всего стояло народа. На завалинке дома правления сидели и стояли старики в серых и черных степенных зипунах, без галунов и украшений. Старики спокойно, мерными голосами беседовали между собой об урожаях и молодых ребятах, об общественных делах и о старине, величаво и равнодушно поглядывая на молодое поколение. Проходя мимо их, бабы и девки приостанавливались и опускали головы. Молодые казаки почтительно уменьшали шаг и, снимая папахи, держали их некоторое время перед головою. Старики замолкали. Кто строго, кто ласково, осматривали они проходящих и медленно снимали и снова надевали папахи.
The Cossack girls had not yet started dancing their khorovóds, but having gathered in groups, in their bright coloured beshmets with white kerchiefs on their heads pulled down to their eyes, they sat either on the ground or on the earth-banks about the huts sheltered from the oblique rays of the sun, and laughed and chattered in their ringing voices. Little boys and girls playing in the square sent their balls high up into the clear sky, and ran about squealing and shouting. The half-grown girls had started dancing their khorovóds, and were timidly singing in their thin shrill voices. Clerks, lads not in the service, or home for the holiday, bright-faced and wearing smart white or new red Circassian gold-trimmed coats, went about arm in arm in twos or threes from one group of women or girls to another, and stopped to joke and chat with the Cossack girls. The Armenian shopkeeper, in a gold-trimmed coat of fine blue cloth, stood at the open door through which piles of folded bright-coloured kerchiefs were visible and, conscious of his own importance and with the pride of an Oriental tradesman, waited for customers. Two red-bearded, barefooted Chéchens, who had come from beyond the Térek to see the fête, sat on their heels outside the house of a friend, negligently smoking their little pipes and occasionally spitting, watching the villagers and exchanging remarks with one another in their rapid guttural speech. Occasionally a workaday-looking soldier in an old overcoat passed across the square among the bright-clad girls. Here and there the songs of tipsy Cossacks who were merry-making could already be heard. All the huts were closed; the porches had been scrubbed clean the day before. Even the old women were out in the street, which was everywhere sprinkled with pumpkin and melon seed-shells. The air was warm and still, the sky deep and clear. Beyond the roofs the dead-white mountain range, which seemed very near, was turning rosy in the glow of the evening sun. Now and then from the other side of the river came the distant roar of a cannon, but above the village, mingling with one another, floated all sorts of merry holiday sounds.
Казачки еще не начинали водить хороводы, а, собравшись кружками в яркоцветных бешметах и белых платках, обвязывающих голову и глаза, сидели на земле и завалинках хат, в тени от косых лучей солнца, и звонко болтали и смеялись. Мальчишки и девчонки играли в лапту, зажигая мяч высоко в ясное небо, и с криком и писком бегали по площади. Девочки- подростки на другом угле площади уже водили хороводы и тоненькими, несмелыми голосами пищали песню. Писаря, льготные и вернувшиеся на праздник молодые ребята в нарядных белых и новых красных черкесках, обшитых галунами, с праздничными, веселыми лицами, по-двое, по-трое, взявшись рука с рукой, ходили от одного кружка баб и девок к другому и, останавливаясь, шутили и заигрывали с казачками. Армянин- лавочник в синей черкеске тонкого сукна с галунами стоял у отворенной двери, в которую виднелись ярусы свернутых цветных платков, и с гордостию восточного торговца и сознанием своей важности ожидал покупателей. Два краснобородые босые чеченца, пришедшие из-за Терека полюбоваться на праздник, сидели на корточках у дома своего знакомца и, небрежно покуривая из маленьких трубочек и поплевывая, перекидывались, глядя на народ, быстрыми гортанными звуками. Изредка непраздничный солдат в старой шинели торопливо проходил между пестрыми группами по площади. Кое-где уже слышались пьяные песни загулявших казаков. Все хаты были заперты, крылечки с вечера вымыты. Даже старухи были на улице. По сухим улицам везде, в пыли, под ногами, валялась шелуха арбузных и тыквенных семечек. В воздухе было тепло и неподвижно, в ясном небе голубо и прозрачно. Бело-матовый хребет гор, видневшийся из-за крыш, казался близок и розовел в лучах заходящего солнца. Изредка с заречной стороны доносился дальний гул пушечного выстрела. Но над станицей, сливаясь, носились разнообразные веселые, праздничные звуки.
Olénin had been pacing the yard all that morning hoping to see Maryánka. But she, having put on holiday clothes, went to Mass at the chapel and afterwards sat with the other girls on an earth-embankment cracking seeds; sometimes again, together with her companions, she ran home, and each time gave the lodger a bright and kindly look. Olénin felt afraid to address her playfully or in the presence of others. He wished to finish telling her what he had begun to say the night before, and to get her to give him a definite answer. He waited for another moment like that of yesterday evening, but the moment did not come, and he felt that he could not remain any longer in this uncertainty. She went out into the street again, and after waiting awhile he too went out and without knowing where he was going he followed her. He passed by the corner where she was sitting in her shining blue satin beshmet, and with an aching heart he heard behind him the girls laughing.
Оленин всё утро ходил по двору, ожидая увидать Марьяну. Но она, убравшись, пошла к обедне в часовню; потом то сидела на завалине с девками, щелкая семя, то с товарками же забегала домой и весело, ласково взглядывала на постояльца. Оленин боялся заговаривать с ней шутливо и при других. Он хотел договорить ей вчерашнее и добиться от нее решительного ответа. Он ждал опять такой же минуты, как вчера вечером; но минута не приходила, а оставаться в таком нерешительном положении он не чувствовал в себе более силы. Она вышла опять на улицу, и немного погодя, сам не зная куда, пошел и он за нею. Он миновал угол, где она сидела, блестя своим атласным голубым бешметом, и с болью в сердце услыхал за собою девичий хохот.
Belétski’s hut looked out onto the square. As Olénin was passing it he heard Belétski’s voice calling to him, “Come in,” and in he went.
Хата Белецкого была на площади. Оленин, проходя мимо ее, услыхал голос Белецкого: «заходите», и зашел.
After a short talk they both sat down by the window and were soon joined by Eróshka, who entered dressed in a new beshmet and sat down on the floor beside them.
Поговорив, они оба сели к окну. Скоро к ним присоединился Ерошка в новом бешмете и уселся подле них на пол.
“There, that’s the aristocratic party,” said Belétski, pointing with his cigarette to a brightly coloured group at the corner. “Mine is there too. Do you see her? in red. That’s a new beshmet. Why don’t you start the khorovód?” he shouted, leaning out of the window. “Wait a bit, and then when it grows dark let us go too. Then we will invite them to Ústenka’s. We must arrange a ball for them!”
— Вот это аристократическая кучка, — говорил Белецкий, указывая папироской на пеструю группу на углу и улыбаясь.— И моя там, видите, в красном. Это обновка. Что же хороводы не начинаются? — прокричал Белецкий, выглядывая из окна. — Вот погодите, как смеркнется, и мы пойдем. Потом позовем их к Устеньке; надо им бал задать.
“And I will come to Ústenka’s,” said Olénin in a decided tone. “Will Maryánka be there?”
— И я приду к Устеньке, — сказал Оленин решительно. — Марьяна будет?
“Yes, she’ll be there. Do come!” said Belétski, without the least surprise. “But isn’t it a pretty picture?” he added, pointing to the motley crowds.
— Будет, приходите! — сказал Белецкий, нисколько не удивляясь.— А ведь очень красиво, — прибавил он, указывая на пестрые толпы.
“Yes, very!” Olénin assented, trying to appear indifferent. “Holidays of this kind,” he added, “always make me wonder why all these people should suddenly be contented and jolly. Today for instance, just because it happens to be the fifteenth of the month, everything is festive. Eyes and faces and voices and movements and garments, and the air and the sun, are all in a holiday mood. And we no longer have any holidays!”
— Да, очень! — поддакнул Оленин, стараясь казаться равнодушным. — На таких праздниках, — прибавил он, — меня всегда удивляет, отчего так, вследствие того, что нынче, например, пятнадцатое число, вдруг все люди стали довольны и веселы? На всем виден праздник. И глаза, и лица, и голоса, и движения, и одежда, и воздух, и солнце, — всё праздничное. А у нас уже нет праздников.
“Yes,” said Belétski, who did not like such reflections. “And why are you not drinking, old fellow?” he said, turning to Eróshka.
— Да, — сказал Белецкий, не любивший таких рассуждений. — А ты что не пьешь, старик? — обратился он к Ерошке.
Eróshka winked at Olénin, pointing to Belétski. “Eh, he’s a proud one that kunak of yours,” he said.
Ерошка мигнул Оленину на Белецкого: — Да что, он гордый, кунак-то твой!
Belétski raised his glass. “Allah birdy!” he said, emptying it. (Allah birdy, “God has given!”—the usual greeting of Caucasians when drinking together.)
Белецкий поднял стакан. — Алла бирды, — сказал он и выпил. (Алла бирды, значит: Бог дал; это обыкновенное приветствие, употребляемое кавказцами, когда пьют вместе.)
“Sau bul” (“Your health”), answered Eróshka smiling, and emptied his glass.
— Сау бул (будь здоров), — сказал Ерошка улыбаясь и выпил свой стакан.
“Speaking of holidays!” he said, turning to Olénin as he rose and looked out of the window, “What sort of holiday is that! You should have seen them make merry in the old days! The women used to come out in their gold-trimmed sarafáns. Two rows of gold coins hanging round their necks and gold-cloth diadems on their heads, and when they passed they made a noise, ‘flu, flu,’ with their dresses. Every woman looked like a princess. Sometimes they’d come out, a whole herd of them, and begin singing songs so that the air seemed to rumble, and they went on making merry all night. And the Cossacks would roll out a barrel into the yards and sit down and drink till break of day, or they would go hand-in-hand sweeping the village. Whoever they met they seized and took along with them, and went from house to house. Sometimes they used to make merry for three days on end. Father used to come home—I still remember it—quite red and swollen, without a cap, having lost everything: he’d come and lie down. Mother knew what to do: she would bring him some fresh caviar and a little chikhir to sober him up, and would herself run about in the village looking for his cap. Then he’d sleep for two days! That’s the sort of fellows they were then! But now what are they?”
— Ты говоришь: праздник! — сказал он Оленину, поднимаясь и глядя в окно. — Это что за праздник! Ты бы посмотрел, как в старину гуляли! Бабы выйдут, бывало, оденутся в сарафаны, галунами обшиты. Грудь всю золотыми в два ряда обвешают. На голове кокошники золотые носили. Как пройдет, так фр! фр! шум подымется. Каждая баба, как княгиня была. Бывало выйдут, табун целый, заиграют песни, так стон стоит; всю ночь гуляют. А казаки бочки выкатят на двор, засядут, всю ночь до рассвета пьют. А то схватятся рука с рукой, пойдут по станице лавой. Кого встретят, с собой забирают, да от одного к другому и ходят. Другой раз три дня гуляют. Батюшка бывало придет, еще я помню, красный, распухнет весь, без шапки, всё растеряет, придет и ляжет. Матушка уж знает бывало: свежей икры и чихирю ему принесет опохмелиться, а сама бежит по станице шапку его искать. Так двое суток спит! Вот какие люди были! А нынче что?
“Well, and the girls in the sarafáns, did they make merry all by themselves?” asked Belétski.
— Ну, а девки-то в сарафанах как же? Одни гуляли? — спросил Белецкий.
“Yes, they did! Sometimes Cossacks would come on foot or on horse and say, ‘Let’s break up the khorovóds,’ and they’d go, but the girls would take up cudgels. Carnival week, some young fellow would come galloping up, and they’d cudgel his horse and cudgel him too. But he’d break through, seize the one he loved, and carry her off. And his sweetheart would love him to his heart’s content! Yes, the girls in those days, they were regular queens!”
— Да, одни! Придут бывало казаки, или верхом сядут, скажут: пойдем хороводы разбивать, и поедут, а девки дубье возьмут. На масленице, бывало, как разлетится какой молодец, а они бьют, лошадь бьют, его бьют. Прорвет стену, подхватит какую любит и увезет. Матушка, душенька, уж как хочет любит. Да и девки ж были! Королевны!