Just then two men rode out of the side street into the square. One of them was Nazárka. The other, Lukáshka, sat slightly sideways on his well-fed bay Kabardá horse which stepped lightly over the hard road jerking its beautiful head with its fine glossy mane. The well-adjusted gun in its cover, the pistol at his back, and the cloak rolled up behind his saddle showed that Lukáshka had not come from a peaceful place or from one near by. The smart way in which he sat a little sideways on his horse, the careless motion with which he touched the horse under its belly with his whip, and especially his half-closed black eyes, glistening as he looked proudly around him, all expressed the conscious strength and self-confidence of youth. “Ever seen as fine a lad?” his eyes, looking from side to side, seemed to say. The elegant horse with its silver ornaments and trappings, the weapons, and the handsome Cossack himself attracted the attention of everyone in the square. Nazárka, lean and short, was much less well dressed. As he rode past the old men, Lukáshka paused and raised his curly white sheepskin cap above his closely cropped black head.
В это время из боковой улицы выехали на площадь два всадника. Один из них был Назарка, другой Лукашка. Лукашка сидел несколько боком на своем сытом гнедом кабардинце, легко ступавшем по жесткой дороге и подкидывавшем красивою головой с глянцевитою тонкою холкой. Ловко прилаженное ружье в чехле, пистолет за спиной и свернутая за седлом бурка доказывали, что Лукашка ехал не из мирного и ближнего места. В его боковой щегольской посадке, в небрежном движении руки, похлопывавшей чуть слышно плетью под брюхо лошади, и особенно в его блестящих черных глазах, смотревших, гордо прищуриваясь, вокруг, выражались сознание силы и самонадеянность молодости. Видали молодца? казалось говорили его глаза, поглядывая по сторонам. Статная лошадь, с серебряным набором сбруя и оружие и сам красивый казак обратили на себя внимание всего народа, бывшего на площади. Назарка, худощавый и малорослый, был одет гораздо хуже Лукашки. Проезжая мимо стариков, Лукашка приостановился и приподнял белую курчавую папаху над стриженою черною головой.
“Well, have you carried off many Nogáy horses?” asked a lean old man with a frowning, lowering look.
— Чтò, много ль ногайских коней угнал? — сказал худенький старичок с нахмуренным, мрачным взглядом.
“Have you counted them, Grandad, that you ask?” replied Lukáshka, turning away.
— А ты небось считал, дедука, что спрашиваешь, — отвечал Лукашка, отворачиваясь.
“That’s all very well, but you need not take my lad along with you,” the old man muttered with a still darker frown.
— То-то парня-то с собой напрасно водишь, — проговорил старик еще мрачнее.
“Just see the old devil, he knows everything,” muttered Lukáshka to himself, and a worried expression came over his face; but then, noticing a corner where a number of Cossack girls were standing, he turned his horse towards them.
— Вишь, чорт, всё знает! — проговорил про себя Лукашка, и лицо его приняло озабоченное выражение; но взглянув на угол, где стояло много казачек, он повернул к ним лошадь.
“Good evening, girls!” he shouted in his powerful, resonant voice, suddenly checking his horse. “You’ve grown old without me, you witches!” and he laughed. “Good evening, Lukáshka! Good evening, laddie!” the merry voices answered. “Have you brought much money? Buy some sweets for the girls!... Have you come for long? True enough, it’s long since we saw you....”
— Здорово дневали, девки! — крикнул он сильным, заливистым голосом, вдруг останавливая лошадь. — Состарелись без меня, ведьмы. — И он засмеялся. — Здорово, Лукашка! здорово, батяка! —послышались веселые голоса.—Денег много привез? Закусок купи девкам-то! Надолго приехал? И то давно не видали.
“Nazárka and I have just flown across to make a night of it,” replied Lukáshka, raising his whip and riding straight at the girls.
— С Назаркой на ночку погулять прилетели, — отвечал Лукашка, замахиваясь плетью на лошадь и наезжая на девок.
“Why, Maryánka has quite forgotten you,” said Ústenka, nudging Maryánka with her elbow and breaking into a shrill laugh.
— И то Марьянка уж забыла тебя совсем, — пропищала Устенька, толкая локтем Марьяну и заливаясь тонким смехом.
Maryánka moved away from the horse and throwing back her head calmly looked at the Cossack with her large sparkling eyes.
Марьяна отодвинулась от лошади и, закинув назад голову, блестящими большими глазами спокойно взглянула на казака.
“True enough, you have not been home for a long time! Why are you trampling us under your horse?” she remarked dryly, and turned away.
— И то давно не бывал! Что лошадью топчешь-то? — сказала она сухо и отвернулась.
Lukáshka had appeared particularly merry. His face shone with audacity and joy. Obviously staggered by Maryánka’s cold reply he suddenly knitted his brow. “Step up on my stirrup and I’ll carry you away to the mountains. Mammy!” he suddenly exclaimed, and as if to disperse his dark thoughts he caracoled among the girls. Stooping down towards Maryánka, he said, “I’ll kiss, oh, how I’ll kiss you! ...”
Лукашка казался особенно весел. Лицо его сияло удалью и радостию. Холодный ответ Марьяны видимо поразил его. Он вдруг нахмурил брови. — Становись в стремя, в горы увезу, мамочка! — вдруг крикнул он, как бы разгоняя дурные мысли и джигитуя между девок. Он нагнулся к Марьяне. — Поцелую, уж так поцелую, что ну!
Maryánka’s eyes met his and she suddenly blushed and stepped back. “Oh, bother you! you’ll crush my feet,” she said, and bending her head looked at her well-shaped feet in their tightly fitting light blue stockings with clocks and her new red slippers trimmed with narrow silver braid.
Марьяна встретилась с ним глазами и вдруг покраснела. Она отступила. — Ну тебя совсем! Ноги отдавишь, — сказала она и, опустив голову, посмотрела на свои стройные ноги, обтянутые голубыми чулками со стрелками, в красных новых чувяках, обшитых узеньким серебряным галуном.
Lukáshka turned towards Ústenka, and Maryánka sat down next to a woman with a baby in her arms. The baby stretched his plump little hands towards the girl and seized a necklace string that hung down onto her blue beshmet. Maryánka bent towards the child and glanced at Lukáshka from the corner of her eyes. Lukáshka just then was getting out from under his coat, from the pocket of his black beshmet, a bundle of sweetmeats and seeds.
Лукашка обратился к Устеньке, а Марьяна села рядом с казачкой, державшею на руках ребенка. Ребенок потянулся к девке и пухленькою ручонкой ухватился за нитку монистов, висевших на ее синем бешмете. Марьяна нагнулась к нему и искоса поглядела на Лукашку. Лукашка в это время доставал из-под черкески, из кармана черного бешмета, узелок с закусками и семечками.
“There, I give them to all of you,” he said, handing the bundle to Ústenka and smiling at Maryánka.
— На всех жертвую, — сказал он, передавая узелок Устеньке, и с улыбкой глянул на Марьянку.
A confused expression again appeared on the girl’s face. It was as though a mist gathered over her beautiful eyes. She drew her kerchief down below her lips, and leaning her head over the fair-skinned face of the baby that still held her by her coin necklace she suddenly began to kiss it greedily. The baby pressed his little hands against the girl’s high breasts, and opening his toothless mouth screamed loudly.
Снова замешательство выразилось на лице девки. Прекрасные глаза подернулись как туманом. Она спустила платок ниже губ и, вдруг припав головой к белому личику ребенка, державшего ее за монисто, начала жадно целовать его. Ребенок упирался ручонками в высокую грудь девки и кричал, открывая беззубый ротик.
“You’re smothering the boy!” said the little one’s mother, taking him away; and she unfastened her beshmet to give him the breast. “You’d better have a chat with the young fellow.”
— Чтò душишь парнишку-то? — сказала мать ребенка, отнимая его у ней и расстегивая бешмет, чтобы дать ему груди. — Лучше бы с парнем здоровкалась.
“I’ll only go and put up my horse and then Nazárka and I will come back; we’ll make merry all night,” said Lukáshka, touching his horse with his whip and riding away from the girls.
— Только коня уберу, придем с Назаркой, целую ночь гулять будем, — сказал Лукашка, хлопнув плетью лошадь, и поехал прочь от девок.
Turning into a side street, he and Nazárka rode up to two huts that stood side by side.
Свернув в боковую улицу с Назаркой вместе, они подъехали к двум стоявшим рядом хатам.
“Here we are all right, old fellow! Be quick and come soon!” called Lukáshka to his comrade, dismounting in front of one of the huts; then he carefully led his horse in at the gate of the wattle fence of his own home. “How d’you do, Stëpka?” he said to his dumb sister, who, smartly dressed like the others, came in from the street to take his horse; and he made signs to her to take the horse to the hay, but not to unsaddle it.
— Дорвались, брат! Скорей приходи! — крикнул Лукашка товарищу, слезая у соседнего двора и осторожно проводя коня в плетеные ворота своего двора. — Здорово, Степка! — обратился он к немой, которая, тоже празднично разряженная, шла с улицы, чтобы принять коня. И он знаками показал ей, чтоб она поставила коня к сену и не расседлывала его.
The dumb girl made her usual humming noise, smacked her lips as she pointed to the horse and kissed it on the nose, as much as to say that she loved it and that it was a fine horse.
Немая загудела, зачмокала, указывая на коня, и поцеловала его в нос. Это значило, что она любит коня и что конь хорош.
“How d’you do, Mother? How is it that you have not gone out yet?” shouted Lukáshka, holding his gun in place as he mounted the steps of the porch.
— Здорово, матушка! Что, аль на улицу еще не выходила? — прокричал Лукашка, поддерживая ружье и поднимаясь на крыльцо.
His old mother opened the door. “Dear me! I never expected, never thought, you’d come,” said the old woman. “Why, Kírka said you wouldn’t be here.”
Старуха-мать отворила ему дверь. — Вот не ждала, не гадала, — сказала старуха. — А Кирка сказывал, ты не будешь.
“Go and bring some chikhir, Mother. Nazárka is coming here and we will celebrate the feast day.”
— Принеси чихирьку, поди, матушка. Ко мне Назарка придет, праздник помолим.
“Directly, Lukáshka, directly!” answered the old woman. “Our women are making merry. I expect our dumb one has gone too.”
— Сейчас, Лукаша, сейчас, — отвечала старуха. — Бабы-то наши гуляют. Я чай, и наша немая ушла.
She took her keys and hurriedly went to the outhouse. Nazárka, after putting up his horse and taking the gun off his shoulder, returned to Lukáshka’s house and went in.
И захватив ключи, она торопливо пошла в избушку. Назарка, убрав своего коня и сняв ружье, вошел к Лукашке.