It was already dark when Lukáshka went out into the street. The autumn night was fresh and calm. The full golden moon floated up behind the tall dark poplars that grew on one side of the square. From the chimneys of the outhouses smoke rose and spread above the village, mingling with the mist. Here and there lights shone through the windows, and the air was laden with the smell of kisyak, grape-pulp, and mist. The sounds of voices, laughter, songs, and the cracking of seeds mingled just as they had done in the daytime, but were now more distinct. Clusters of white kerchiefs and caps gleamed through the darkness near the houses and by the fences.
Уж было темно, когда Лукашка вышел на улицу. Осенняя ночь была свежа и безветрена. Полный золотой месяц выплывал из-за черных раин, поднимавшихся на одной стороне площади. Из труб избушек шел дым и, сливаясь с туманом, стлался над станицею. В окнах кое-где светились огни. Запах кизяка, чапры и тумана был разлит в воздухе. Говор, смех, песни и щелканье семечек звучали так же смешанно, но отчетливее, чем днем. Белые платки и папахи кучками виднелись в темноте около заборов и домов.
In the square, before the shop door which was lit up and open, the black and white figures of Cossack men and maids showed through the darkness, and one heard from afar their loud songs and laughter and talk. The girls, hand in hand, went round and round in a circle stepping lightly in the dusty square. A skinny girl, the plainest of them all, set the tune:
На площади, против отворенной и освещенной двери лавки, чернеется и белеется толпа казаков и девок и слышатся громкие песни, смех и говор. Схватившись рука с рукой, девки кружатся, плавно выступая на пыльной площади. Худощавая и самая некрасивая из девок запевает:
“From beyond the wood, from the forest dark, From the garden green and the shady park, There came out one day two young lads so gay. Young bachelors, hey! brave and smart were they! And they walked and walked, then stood still, each man, And they talked and soon to dispute began! Then a maid came out; as she came along, Said, ‘To one of you I shall soon belong!’ ’Twas the fair-faced lad got the maiden fair, Yes, the fair-faced lad with the golden hair! Her right hand so white in his own took he, And he led her round for his mates to see! And said, ‘Have you ever in all your life, Met a lass as fair as my sweet little wife?’”
Из-зa лесику, лесу темного, Ай-да-люли! Из-за садику, саду зеленого Вот и шли-прошли два молодца, Два молодца, да оба холосты. Они шли-прошли, да становилися, Они становилися, разбранилися Выходила к ним красна девица, Выходила к ним, говорила им: Вот кому-нибудь из вас достануся. Доставалася да парню белому, Парню белому, белокурому. Он бере, берет за праву руку, Он веде, ведет да вдоль по кругу. Всем товарищам порасхвастался: Какова, братцы, хозяюшка!
The old women stood round listening to the songs. The little boys and girls ran about chasing one another in the dark. The men stood by, catching at the girls as the latter moved round, and sometimes breaking the ring and entering it. On the dark side of the doorway stood Belétski and Olénin, in their Circassian coats and sheepskin caps, and talked together in a style of speech unlike that of the Cossacks, in low but distinct tones, conscious that they were attracting attention. Next to one another in the khorovód circle moved plump little Ústenka in her red beshmet and the stately Maryánka in her new smock and beshmet. Olénin and Belétski were discussing how to snatch Ústenka and Maryánka out of the ring. Belétski thought that Olénin wished only to amuse himself, but Olénin was expecting his fate to be decided. He wanted at any cost to see Maryánka alone that very day and to tell her everything, and ask her whether she could and would be his wife. Although that question had long been answered in the negative in his own mind, he hoped he would be able to tell her all he felt, and that she would understand him.
Старухи стоят около, прислушиваясь к песням. Мальчишки и девчонки бегают кругом в темноте, догоняя друг друга. Казаки стоят кругом, затрогивая проходящих девок, изредка разрывая хоровод и входя в него. По темную сторону двери стоят Белецкий и Оленин в черкесках и папахах и не казачьим говором, не громко, но слышно, разговаривают между собой, чувствуя, что обращают на себя внимание. Рядом в хороводе ходят толстенькая Устенька в красном бешмете и величавая фигура Марьяны в новой рубахе и бешмете. Оленин с Белецким разговаривали о том, как бы им отбить от хоровода Марьянку с Устенькой. Белецкий думал, что Оленин хотел только повеселиться, а Оленин ждал решения своей участи. Он во чтò бы то ни стало хотел нынче же видеть Марьяну одну, сказать ей всё и спросить ее, может ли и хочет ли она быть его женою. Несмотря на то, что вопрос этот давно был решен для него отрицательно, он надеялся, что будет в силах рассказать ей всё, чтò чувствует, и что она поймет его.
“Why did you not tell me sooner?” said Belétski. “I would have got Ústenka to arrange it for you. You are such a queer fellow! ...”
— Чтò вы мне раньше не сказали, — говорил Белецкий: — я бы вам устроил через Устеньку. Вы такой странный!
“What’s to be done! ... Some day, very soon, I’ll tell you all about it. Only now, for Heaven’s sake, arrange so that she should come to Ústenka’s.”
— Что делать? Когда-нибудь, очень скоро, я вам всё скажу. Теперь только, ради Бога, устройте, чтоб она пришла к Устеньке.
“All right, that’s easily done! Well, Maryánka, will you belong to the ‘fair-faced lad’, and not to Lukáshka?” said Belétski, speaking to Maryánka first for propriety’s sake, but having received no reply he went up to Ústenka and begged her to bring Maryánka home with her. He had hardly time to finish what he was saying before the leader began another song and the girls started pulling each other round in the ring by the hand.
— Хорошо. Это легко... Что же, ты парню белому достанешься, Марьянка, а? а не Лукашке? — сказал Белецкий, для приличия обращаясь сначала к Марьянке; и, не дождавшись ответа, он подошел к Устеньке и начал просить ее привести с собою Марьянку. Не успел он договорить, как запевало заиграла другую песню, и девки потянули друг дружку.
Past the garden, by the garden, A young man came strolling down, Up the street and through the town. And the first time as he passed He did wave his strong right hand. As the second time he passed Waved his hat with silken band. But the third time as he went He stood still: before her bent.
Как зa садом, за садом Ходил, гулял молодец Вдоль улицы в конец. Он во первый раз иде, Машет правою рукой, Во другой он раз иде, Машет шляпой пуховой, А во третий раз иде, Останавливатся,
How is it that thou, my dear, My reproaches dost not fear? In the park don’t come to walk That we there might have a talk? Come now, answer me, my dear, Dost thou hold me in contempt? Later on, thou knowest, dear, Thou’lt get sober and repent. Soon to woo thee I will come, And when we shall married be Thou wilt weep because of me!
Останавливатся, переправливатся, «Я хотел к тебе пойти, Тебе милой попенять: Отчего же, моя милая, Ты нейдешь во сад гулять? Али ты, моя милая, Мною чванишься? Опосля, моя милая, Успокоишься. Зашлю сватать, Буду сватать. Беру замуж зa себя, Будешь плакать от меня».
Though I knew what to reply, Yet I dared not him deny, No, I dared not him deny! So into the park went I, In the park my lad to meet, There my dear one I did greet.
Уж я знала, чтò сказать, И не смела отвечать. Я не смела отвечать, Выходила в сад гулять. Прихожу я в зелен сад; Дружку кланялась.
Maiden dear, I bow to thee! Take this handkerchief from me. In thy white hand take it, see! Say I am beloved by thee. I don’t know at all, I fear, What I am to give thee, dear! To my dear I think I will Of a shawl a present make— And five kisses for it take.
«А я, девица, поклон, И платочек из рук вон. Изволь, милая, принять, Во белые руки взять. Во белы руки бери, Меня, девица, люби. Я не знаю, как мне быть, Чем мне милую дарить, Подарю своей милой, Большой шалевой платок. Я за этот за платок, Поцелую раз пяток».
Lukáshka and Nazárka broke into the ring and started walking about among the girls. Lukáshka joined in the singing, taking seconds in his clear voice as he walked in the middle of the ring swinging his arms. “Well, come in, one of you!” he said. The other girls pushed Maryánka, but she would not enter the ring. The sound of shrill laughter, slaps, kisses, and whispers mingled with the singing.
Лукашка с Назаркой, разорвав хоровод, пошли ходить между девками. Лукашка подтягивал резким подголоском и, размахивая руками, ходил посередине хоровода. «Что же, выходи какая!» проговорил он. Девки толкали Марьянку: она не хотела выйти. Из-за песни слышались тонкий смех, удары, поцелуи, шопот.
As he went past Olénin, Lukáshka gave a friendly nod.
Проходя мимо Оленина, Лукашка ласково кивнул ему головой.
“Dmítri Andréich! Have you too come to have a look?” he said.
— Митрий Андреич! И ты пришел посмотреть? — сказал он.
“Yes,” answered Olénin dryly.
— Да, — решительно и сухо отвечал Оленин.
Belétski stooped and whispered something into Ústenka’s ear. She had not time to reply till she came round again, when she said:
Белецкий наклонился на ухо Устеньке и сказал ей что-то. Она хотела ответить, но не успела и, проходя во второй раз, сказала:
“All right, we’ll come.”
— Хорошо, придем.
“And Maryánka too?”
— И Марьяна тоже?
Olénin stooped towards Maryánka. “You’ll come? Please do, if only for a minute. I must speak to you.”
Оленин нагнулся к Марьяне. — Придешь? Пожалуйста, хоть на минуту. Мне нужно поговорить с тобой.
“If the other girls come, I will.”
— Девки придут, и я приду.
“Will you answer my question?” said he, bending towards her. “You are in good spirits today.”
— Скажешь мне, чтò я просил? — спросил он опять, нагибаясь к ней. — Ты нынче весела.
She had already moved past him. He went after her.
Она уж уходила от него. Он пошел за ней.
“Will you answer?”
— Скажешь?
“Answer what?”
— Чего сказать?
“The question I asked you the other day,” said Olénin, stooping to her ear. “Will you marry me?”
— Что я третьего дня спрашивал, — сказал Оленин, нагибаясь к ее уху. — Пойдешь зa меня?
Maryánka thought for a moment.
Марьяна подумала.
“I’ll tell you,” said she, “I’ll tell you tonight.”
— Скажу, — ответила она, — нынче скажу.
And through the darkness her eyes gleamed brightly and kindly at the young man.
И в темноте глаза ее весело и ласково блеснули на молодого человека.
He still followed her. He enjoyed stooping closer to her. But Lukáshka, without ceasing to sing, suddenly seized her firmly by the hand and pulled her from her place in the ring of girls into the middle. Olénin had only time to say, “Come to Ústenka’s,” and stepped back to his companion. The song came to an end. Lukáshka wiped his lips, Maryánka did the same, and they kissed. “No, no, kisses five!” said Lukáshka. Chatter, laughter, and running about, succeeded to the rhythmic movements and sound. Lukáshka, who seemed to have drunk a great deal, began to distribute sweetmeats to the girls.
Он всё шел за ней. Ему радостно было наклониться к ней поближе. Но Лукашка, продолжая петь, дернул ее сильно за руку и вырвал из хоровода на середину. Оленин, успев только проговорить: «приходи же к Устеньке», отошел к своему товарищу. Песня кончилась. Лукашка обтер губы, Марьянка тоже, и они поцеловались. «Нет, paз пяток», говорил Лукашка. Говор, смех, беготня заменили плавное движенье и плавные звуки. Лукашка, который казался уже сильно выпивши, стал оделять девок закусками.
“I offer them to everyone!” he said with proud, comically pathetic self-admiration. “But anyone who goes after soldiers goes out of the ring!” he suddenly added, with an angry glance at Olénin.
— На всех жертвую, — говорил он с гордым комически- трогательным самодовольством. — А кто к солдатам гулять, выходи из хоровода вон, — прибавил он вдруг, злобно глянув на Оленина.
The girls grabbed his sweetmeats from him, and, laughing, struggled for them among themselves. Belétski and Olénin stepped aside.
Девки хватали у него закуски и, смеясь, отбивали друг у друга. Белецкий и Оленин отошли к стороне.
Lukáshka, as if ashamed of his generosity, took off his cap and wiping his forehead with his sleeve came up to Maryánka and Ústenka.
Лукашка, как бы стыдясь своей щедрости, сняв папаху и отирая лоб рукавом, подошел к Марьянке и Устеньке.
“Answer me, my dear, dost thou hold me in contempt?” he said in the words of the song they had just been singing, and turning to Maryánka he angrily repeated the words: “Dost thou hold me in contempt? When we shall married be thou wilt weep because of me!” he added, embracing Ústenka and Maryánka both together.
— Али ты, моя милая, мною чванишься? — повторил он слова песни, которую только что пели, и, обращаясь к Марьянке: — мною чванишься? — еще повторил он сердито. — Пойдешь замуж, будешь плакать от меня, — прибавил он, обнимая вместе Устеньку и Марьяну.
Ústenka tore herself away, and swinging her arm gave him such a blow on the back that she hurt her hand.
Устенька вырвалась и, размахнувшись, ударила его по спине так, что руку себе ушибла.
“Well, are you going to have another turn?” he asked.
— Что ж, станете еще водить? — спросил он.
“The other girls may if they like,” answered Ústenka, “but I am going home and Maryánka was coming to our house too.”
— Как девки хотят, — отвечала Устенька, — а я домой пойду, и Марьянка хотела к нам прийти.
With his arm still round her, Lukáshka led Maryánka away from the crowd to the darker corner of a house.
Казак, продолжая обнимать Марьяну, отвел ее от толпы к темному углу дома.
“Don’t go, Maryánka,” he said, “let’s have some fun for the last time. Go home and I will come to you!”
— Не ходи, Машенька, — сказал он, — последний раз погуляем. Иди домой, я к тебе приду.
“What am I to do at home? Holidays are meant for merrymaking. I am going to Ústenka’s,” replied Maryánka.
— Чего мне дома делать? На то праздник, чтоб гулять. К Устеньке пойду, — сказала Марьяна.
“I’ll marry you all the same, you know!”
— Ведь всё равно женюсь.
“All right,” said Maryánka, “we shall see when the time comes.”
— Ладно, — сказала Марьяна, — там видно будет.
“So you are going,” said Lukáshka sternly, and, pressing her close, he kissed her on the cheek.
— Что ж, пойдешь? — строго сказал Лукашка и, прижав ее к себе, поцеловал в щеку.
“There, leave off! Don’t bother,” and Maryánka, wrenching herself from his arms, moved away.
— Ну, брось! Что пристал? — И Марьяна, вырвавшись, отошла от него.
“Ah my girl, it will turn out badly,” said Lukáshka reproachfully and stood still, shaking his head. “Thou wilt weep because of me...” and turning away from her he shouted to the other girls: “Now then! Play away!”
— Эх, девка!... Худо будет,—укоризненно сказал Лукашка, остановившись и качая головой. — Будешь плакать от меня, — и, отвернувшись от нее, крикнул на девок: — играй, что ль!
What he had said seemed to have frightened and vexed Maryánka. She stopped, “What will turn out badly?”
Марьяну как будто испугало и рассердило то, чтò он сказал. Она остановилась. — Чтò худо будет?
“Why, that you keep company with a soldier-lodger and no longer care for me!”
— А то, что с постояльцем-солдатом гуляешь, зато и меня разлюбила.
“I’ll care just as long as I choose. You’re not my father, nor my mother. What do you want? I’ll care for whom I like!”
— Захотела, разлюбила. Ты мне не отец, не мать. Чего хочешь? Кого захочу, того и люблю.
“Well, all right...” said Lukáshka, “but remember!” He moved towards the shop. “Girls!” he shouted, “why have you stopped? Go on dancing. Nazárka, fetch some more chikhir.”
— Так, так! — сказал Лукашка. — Помни ж! — Он подошел к лавке. — Девки! —крикнул он, — что стали? Еще хоровод играйте. Назарка! беги, чихиря неси.
“Well, will they come?” asked Olénin, addressing Belétski.
— Что ж, придут они? — спрашивал Оленин у Белецкого.
“They’ll come directly,” replied Belétski. “Come along, we must prepare the ball.”
— Сейчас придут, — отвечал Белецкий. — Пойдемте, надо приготовить бал.