It was already late in the night when Olénin came out of Belétski’s hut following Maryánka and Ústenka. He saw in the dark street before him the gleam of the girl’s white kerchief. The golden moon was descending towards the steppe. A silvery mist hung over the village. All was still; there were no lights anywhere and one heard only the receding footsteps of the young women. Olénin’s heart beat fast. The fresh moist atmosphere cooled his burning face. He glanced at the sky and turned to look at the hut he had just come out of: the candle was already out. Then he again peered through the darkness at the girls’ retreating shadows. The white kerchief disappeared in the mist. He was afraid to remain alone, he was so happy. He jumped down from the porch and ran after the girls.
Уж поздно ночью Оленин вышел из хаты Белецкого вслед за Марьяной и Устенькой. Белый платок девки белелся в темной улице. Месяц, золотясь, спускался к степи. Серебристый туман стоял над станицей. Всё было тихо, огней нигде не было, только слышались шаги удалявшихся женщин. Сердце Оленина билось сильно. Разгоревшееся лицо освежалось на сыром воздухе. Он взглянул на небо, оглянулся на хату, из которой вышел: в ней потухла свеча, и он снова стал всматриваться в удалявшуюся тень женщин. Белый платок скрылся в тумане. Ему было страшно оставаться одному. Он так был счастлив! Он соскочил с крыльца и побежал за девками.
“Bother you, someone may see...” said Ústenka.
— Ну, тебя! Увидит кто! — сказала Устенька.
Olénin ran up to Maryánka and embraced her.
Оленин подбежал к Марьяне и обнял ее.
Maryánka did not resist.
Марьянка не отбивалась.
“Haven’t you kissed enough yet?” said Ústenka. “Marry and then kiss, but now you’d better wait.”
— Не нацеловались, — сказала Устенька. — Женишься, тогда целуй, а теперь погоди.
“Good-night, Maryánka. Tomorrow I will come to see your father and tell him. Don’t you say anything.”
— Прощай, Марьяна, завтра я приду к твоему отцу, сам скажу. Ты не говори.
“Why should I!” answered Maryánka.
— Что мне говорить! — отвечала Марьяна.
Both the girls started running. Olénin went on by himself thinking over all that had happened. He had spent the whole evening alone with her in a corner by the oven. Ústenka had not left the hut for a single moment, but had romped about with the other girls and with Belétski all the time. Olénin had talked in whispers to Maryánka.
Обе девки побежали. Оленин пошел один, вспоминая всё, чтò было. Он целый вечер провел с ней вдвоем в углу, около печки. Устенька ни на минуту не выходила из хаты и возилась с другими девками и Белецким. Оленин шопотом говорил с Марьянкой.
“Will you marry me?” he had asked.
— Пойдешь за меня? — спрашивал он ее.
“You’d deceive me and not have me,” she replied cheerfully and calmly.
— Обманешь, не возьмешь, — отвечала она весело и спокойно.
“But do you love me? Tell me for God’s sake!”
— А любишь ли ты меня? Скажи ради Бога?
“Why shouldn’t I love you? You don’t squint,” answered Maryánka, laughing and with her hard hands squeezing his.... “What whi-ite, whi-i-ite, soft hands you’ve got—so like clotted cream,” she said.
— Отчего же тебя не любить, ты не кривой! — отвечала Марьяна, смеясь и сжимая в своих жестких руках его руки. — Какие у тебя руки бее-лые, бее-лые, мягкие, как каймак, — сказала она.
“I am in earnest. Tell me, will you marry me?”
— Я не шучу. Ты скажи, пойдешь ли?
“Why not, if father gives me to you?”
— Отчего же не пойти, коли батюшка отдаст.
“Well then remember, I shall go mad if you deceive me. Tomorrow I will tell your mother and father. I shall come and propose.”
— Помни ж, я с ума сойду, ежели ты меня обманешь. Завтра я скажу твоей матери и отцу, сватать приду.
Maryánka suddenly burst out laughing.
Марьяна вдруг расхохоталась.
“What’s the matter?”
— Что ты?
“It seems so funny!”
— Так, смешно.
“It’s true! I will buy a vineyard and a house and will enroll myself as a Cossack.”
— Верно! Я куплю сад, дом, запишусь в казаки...
“Mind you don’t go after other women then. I am severe about that.”
— Смотри, тогда других баб не люби! Я на это сердитая.
Olénin joyfully repeated all these words to himself. The memory of them now gave him pain and now such joy that it took away his breath. The pain was because she had remained as calm as usual while talking to him. She did not seem at all agitated by these new conditions. It was as if she did not trust him and did not think of the future. It seemed to him that she only loved him for the present moment, and that in her mind there was no future with him. He was happy because her words sounded to him true, and she had consented to be his. “Yes,” thought he to himself, “we shall only understand one another when she is quite mine. For such love there are no words. It needs life—the whole of life. Tomorrow everything will be cleared up. I cannot live like this any longer; tomorrow I will tell everything to her father, to Belétski, and to the whole village.”
Оленин с наслаждением повторял в воображении все эти слова. При этих воспоминаниях то становилось ему больно, то дух захватывало от счастия. Больно ему было потому, что она всё так же была спокойна, говоря с ним, как и всегда. Ее нисколько, казалось, не волновало это новое положение. Она как будто не верила ему и не думала о будущем. Ему казалось, что она его любила только в минуту настоящего и что будущего для нее не было с ним. Счастлив же он был потому, что все ее слова казались ему правдой и она соглашалась принадлежать ему. «Да, — говорил он сам себе, — только тогда мы поймем друг друга, когда она вся будет моею. Для такой любви нет слов, а нужна жизнь, целая жизнь. Завтра всё объяснится. Я не могу так жить больше, завтра я всё скажу ее отцу, Белецкому, всей станице...»
Lukáshka, after two sleepless nights, had drunk so much at the fête that for the first time in his life his feet would not carry him, and he slept in Yámka’s house.
Лукашка после двух бессонных ночей так много выпил на празднике, что свалился в первый раз с ног и спал у Ямки.