The next day Olénin awoke earlier than usual, and immediately remembered what lay before him, and he joyfully recalled her kisses, the pressure of her hard hands, and her words, “What white hands you have!” He jumped up and wished to go at once to his hosts’ hut to ask for their consent to his marriage with Maryánka. The sun had not yet risen, but it seemed that there was an unusual bustle in the street and side-street: people were moving about on foot and on horseback, and talking. He threw on his Circassian coat and hastened out into the porch. His hosts were not yet up. Five Cossacks were riding past and talking loudly together. In front rode Lukáshka on his broad-backed Kabardá horse. The Cossacks were all speaking and shouting so that it was impossible to make out exactly what they were saying.
На другой день Оленин проснулся раньше обыкновенного, и в первое мгновение пробуждения ему пришла мысль о том, что предстоит ему, и он с радостию вспомнил ее поцелуи, пожатие жестких рук и ее слова: «какие у тебя руки белые!» Он вскочил и хотел тотчас же итти к хозяевам и просить руки Марьяны. Солнце еще не вставало, и Оленину показалось, что на улице было необыкновенное волнение: ходили, верхом ездили и говорили. Он накинул на себя черкеску и выскочил на крыльцо. Хозяева еще не вставали. Пять человек казаков ехали верхом и о чем-то шумно разговаривали. Впереди всех, на своем широком кабардинце ехал Лукашка. Казаки все говорили, кричали: ничего хорошенько разобрать было нельзя.
“Ride to the Upper Post,” shouted one.
— К верхнему посту выезжай! — кричал один.
“Saddle and catch us up, be quick,” said another.
— Седлай и догоняй живее, — говорил другой.
“It’s nearer through the other gate!”
— С тех ворот ближе выезжать.
“What are you talking about?” cried Lukáshka. “We must go through the middle gates, of course.”
— Толкуй тут, — кричал Лукашка: — в средние ворота ехать надо...
“So we must, it’s nearer that way,” said one of the Cossacks who was covered with dust and rode a perspiring horse. Lukáshka’s face was red and swollen after the drinking of the previous night and his cap was pushed to the back of his head. He was calling out with authority as though he were an officer.
— И то, оттуда ближе, — говорил один из казаков, запыленный и на потной лошади. Лицо у Лукашки было красное, опухшее от вчерашней попойки; папаха была сдвинута на затылок. Он кричал повелительно, будто был начальник.
“What is the matter? Where are you going?” asked Olénin, with difficulty attracting the Cossacks’ attention.
— Чтò такое? Куда? — спросил Оленин, с трудом обращая на себя внимание казаков.
“We are off to catch abreks. They’re hiding among the sand-drifts. We are just off, but there are not enough of us yet.”
— Абреков ловить едем, засели в бурунах. Сейчас едем, да всё народу мало.
And the Cossacks continued to shout, more and more of them joining as they rode down the street. It occurred to Olénin that it would not look well for him to stay behind; besides he thought he could soon come back. He dressed, loaded his gun with bullets, jumped onto his horse which Vanyúsha had saddled more or less well, and overtook the Cossacks at the village gates. The Cossacks had dismounted, and filling a wooden bowl with chikhir from a little cask which they had brought with them, they passed the bowl round to one another and drank to the success of their expedition. Among them was a smartly dressed young cornet, who happened to be in the village and who took command of the group of nine Cossacks who had joined for the expedition. All these Cossacks were privates, and although the cornet assumed the airs of a commanding officer, they only obeyed Lukáshka. Of Olénin they took no notice at all, and when they had all mounted and started, and Olénin rode up to the cornet and began asking him what was taking place, the cornet, who was usually quite friendly, treated him with marked condescension. It was with great difficulty that Olénin managed to find out from him what was happening. Scouts who had been sent out to search for abreks had come upon several hillsmen some six miles from the village. These abreks had taken shelter in pits and had fired at the scouts, declaring they would not surrender. A corporal who had been scouting with two Cossacks had remained to watch the abreks, and had sent one Cossack back to get help.
И казаки, продолжая кричать и собираться, проехали дальше по улице. Оленину пришло в голову, что нехорошо будет, если он не поедет; притом он думал рано вернуться. Он оделся, зарядил пулями ружье, вскочил на кое-как оседланную Ванюшей лошадь и догнал казаков на выезде из станицы. Казаки, спешившись, стояли кружком и, наливая чихирю из привезенного боченка в деревянную чапуру, подносили друг другу и молили свою поездку. Между ними был и молодой франт хорунжий, случайно находившийся в станице и принявший начальство над собравшимися девятью казаками. Собравшиеся казаки все были рядовые и, хотя хорунжий принимал начальнический вид, все слушались только Лукашку. На Оленина казаки не обращали никакого внимания. И когда все сели на лошадей и поехали, и Оленин подъехал к хорунжему и стал расспрашивать, в чем дело, то хорунжий, обыкновенно ласковый, относился к нему с высоты своего величия. Насилу, насилу Оленин мог добиться от него, в чем дело. Объезд, посланный для розыска абреков, застал несколько горцев верст зa восемь от станицы, в бурунах. Абреки засели в яме, стреляли и грозили, что не отдадутся живыми. Урядник, бывший в объезде с двумя казаками, остался там караулить их и прислал одного казака в станицу звать других на помощь.
The sun was just rising. Three miles beyond the village the steppe spread out and nothing was visible except the dry, monotonous, sandy, dismal plain covered with the footmarks of cattle, and here and there with tufts of withered grass, with low reeds in the flats, and rare, little-trodden footpaths, and the camps of the nomad Nogáy tribe just visible far away. The absence of shade and the austere aspect of the place were striking. The sun always rises and sets red in the steppe. When it is windy whole hills of sand are carried by the wind from place to place. When it is calm, as it was that morning, the silence, uninterrupted by any movement or sound, is peculiarly striking. That morning in the steppe it was quiet and dull, though the sun had already risen. It all seemed specially soft and desolate. The air was hushed, the footfalls and the snorting of the horses were the only sounds to be heard, and even they quickly died away.
Солнце только что начинало подниматься. Верстах в трех от станицы, со всех сторон открылась степь, и ничего не было видно, кроме однообразной, печальной, сухой равнины, с испещренным следами скотины песком, с поблекшею кое-где травой, с низкими камышами в лощинах, с редкими чуть проторенными дорожками и с ногайскими кочевьями, далеко- далеко видневшимися на горизонте. Во всем поражало отсутствие тени и суровый тон местности. Солнце всходит и заходит всегда красно в степи. Когда бывает ветер, то ветер переносит целые горы песку. Когда тихо, как было в это утро, то тишина, не нарушаемая ни движением, ни звуком, особенно поразительна. В это утро в степи было тихо, пасмурно, несмотря на то, что солнце поднялось; было как-то особенно пустынно и мягко. Воздух не шелохнулся; только и слышно было, как ступали лошади и пофыркивали: да и этот звук раздавался слабо и тотчас же замирал.
The men rode almost silently. A Cossack always carries his weapons so that they neither jingle nor rattle. Jingling weapons are a terrible disgrace to a Cossack. Two other Cossacks from the village caught the party up and exchanged a few words. Lukáshka’s horse either stumbled or caught its foot in some grass, and became restive—which is a sign of bad luck among the Cossacks, and at such a time was of special importance. The others exchanged glances and turned away, trying not to notice what had happened. Lukaskha pulled at the reins, frowned sternly, set his teeth, and flourished his whip above his head. His good Kabardá horse, prancing from one foot to another not knowing with which to start, seemed to wish to fly upwards on wings. But Lukáshka hit its well-fed sides with his whip once, then again, and a third time, and the horse, showing its teeth and spreading out its tail, snorted and reared and stepped on its hind legs a few paces away from the others.
Казаки ехали большею частию молча. Оружие на казаке всегда прилажено так, чтоб оно не звенело и не бренчало. Бренчащее оружие — величайший срам для казака. Два казака из станицы догнали их по дороге и перекинулись двумя-тремя словами. Под Лукашкой не то споткнулась, не то зацепилась зa траву и заторопилась лошадь. Это дурная примета у казаков. Казаки оглянулись и торопливо отвернулись, стараясь не обращать внимания на это обстоятельство, имевшее особенную важность в настоящую минуту. Лукашка вздернул поводья, строго нахмурился, стиснул зубы и взмахнул плетью над головой. Добрый кабардинец засеменил всеми ногами вдруг, не зная, на какую ступить, и как бы желая на крыльях подняться кверху; но Лукашка paз огрел его плетью по сытым бокам, огрел другой, третий, — и кабардинец, оскалив зубы и распустив хвост, фыркая, заходил на задних ногах и на несколько шагов отделился от кучки казаков.
“Ah, a good steed that!” said the cornet.
— Эх, добра лошадь! — сказал хорунжий.
That he said steed instead of horse indicated special praise.
Что он сказал добра лошадь, а не конь, это означало особенную похвалу коню.
“A lion of a horse,” assented one of the others, an old Cossack.
— Лев конь, — подтвердил один из старших казаков.
The Cossacks rode forward silently, now at a footpace, then at a trot, and these changes were the only incidents that interrupted for a moment the stillness and solemnity of their movements.
Казаки молча ехали то шагом, то рысцой, и только одно это обстоятельство прервало на мгновение тишину и торжественность их движения.
Riding through the steppe for about six miles, they passed nothing but one Nogáy tent, placed on a cart and moving slowly along at a distance of about a mile from them. A Nogáy family was moving from one part of the steppe to another. Afterwards they met two tattered Nogáy women with high cheekbones, who with baskets on their backs were gathering dung left by the cattle that wandered over the steppe. The cornet, who did not know their language well, tried to question them, but they did not understand him and, obviously frightened, looked at one another.
По всей степи, верст на восемь дороги, они встретили живого только одну ногайскую кибитку, которая, будучи поставлена на арбу, медленно двигалась в версте от них. Это был ногаец, переезжавший с своим семейством с одного кочевья на другое. Еще встретили они в одной лощине двух оборванных скуластых ногайских женщин, которые с плетушками за спинами собирали в них для кизяка навоз от ходившей по степи скотины. Хорунжий, плохо говоривший по-кумыцки, стал что-то расспрашивать у ногаек; но они не понимали его и, видимо робея, переглядывались между собою.
Lukáshka rode up to them both, stopped his horse, and promptly uttered the usual greeting. The Nogáy women were evidently relieved, and began speaking to him quite freely as to a brother.
Подъехал Лукашка, остановил лошадь, бойко произнес обычное приветствие, и ногайки видимо обрадовались и заговорили с ним свободно, как с своим братом.
“Ay-ay, kop abrek!” they said plaintively, pointing in the direction in which the Cossacks were going. Olénin understood that they were saying, “Many abreks.”
— Ай, ай, коп абрек! — говорили они жалобно, указывая руками по тому направлению, куда ехали казаки. Оленин понял, что они говорили: «много абреков».
Never having seen an engagement of that kind, and having formed an idea of them only from Daddy Eróshka’s tales, Olénin wished not to be left behind by the Cossacks, but wanted to see it all. He admired the Cossacks, and was on the watch, looking and listening and making his own observations. Though he had brought his sword and a loaded gun with him, when he noticed that the Cossacks avoided him he decided to take no part in the action, as in his opinion his courage had already been sufficiently proved when he was with his detachment, and also because he was very happy.
Никогда не видавший подобных дел, имевший о них понятие только по рассказам дяди Ерошки, Оленин хотел не отставать от казаков и всё видеть. Он любовался на казаков, приглядывался ко всему, прислушивался и делал свои наблюдения. Хотя он и взял с собой шашку и заряженное ружье, но, заметив, как казаки чуждались его, он решился не принимать никакого участия в деле, тем более, что, по его мнению, храбрость его была уже доказана в отряде, а главное потому, что теперь он был очень счастлив.
Suddenly a shot was heard in the distance.
Вдруг вдалеке послышался выстрел.
The cornet became excited, and began giving orders to the Cossacks as to how they should divide and from which side they should approach. But the Cossacks did not appear to pay any attention to these orders, listening only to what Lukáshka said and looking to him alone. Lukáshka’s face and figure were expressive of calm solemnity. He put his horse to a trot with which the others were unable to keep pace, and screwing up his eyes kept looking ahead.
Хорунжий взволновался и стал делать распоряжения, как казакам разделиться и с какой стороны подъезжать. Но казаки, видимо, не обращали никакого внимания на эти распоряжения, слушали только то, что говорил Лукашка, и смотрели только на него. В лице и фигуре Луки выражалось спокойствие и торжественность. Он вел проездом своего кабардинца, за которым не поспевали шагом другие лошади, и щурясь всё вглядывался вперед.
“There’s a man on horseback,” he said, reining in his horse and keeping in line with the others.
— Вон конный едет, — сказал он, сдерживая лошадь и выравниваясь с другими.
Olénin looked intently, but could not see anything. The Cossacks soon distinguished two riders and quietly rode straight towards them.
Оленин смотрел во все глаза, но ничего не видел. Казаки скоро различили двух конных и спокойным шагом поехали прямо на них.
“Are those the abreks?” asked Olénin.
— Это абреки? — спросил Оленин.
The Cossacks did not answer his question, which appeared quite meaningless to them. The abreks would have been fools to venture across the river on horseback.
Казаки ничего не отвечали на вопрос, который был бессмыслицей в их главах. Абреки были бы дураки, если бы переправились на эту сторону с лошадьми.
“That’s friend Ródka waving to us, I do believe,” said Lukáshka, pointing to the two mounted men who were now clearly visible. “Look, he’s coming to us.”
— Вон машет батяка Родька никак, — сказал Лукашка, указывая на двух конных, которые виднелись уже ясно. — Вон к нам поехал.
A few minutes later it became plain that the two horsemen were the Cossack scouts. The corporal rode up to Lukáshka.
Действительно, через несколько минут ясно стало, что конные были объездные казаки, и урядник подъехал к Луке.