“Are they far?” was all Lukáshka said.
— Далече? — только спросил Лукашка.
Just then they heard a sharp shot some thirty paces off. The corporal smiled slightly.
В это самое время шагах в тридцати послышался короткий и сухой выстрел. Урядник слегка улыбнулся.
“Our Gúrka is having shots at them,” he said, nodding in the direction of the shot.
— Наш Гурка в них палит, — сказал он, указывая головой по направлению выстрела.
Having gone a few paces farther they saw Gúrka sitting behind a sand-hillock and loading his gun. To while away the time he was exchanging shots with the abreks, who were behind another sand-heap. A bullet came whistling from their side.
Проехав еще несколько шагов, они увидали Гурку, сидевшего за песчаным бугром и заряжавшего ружье. Гурка от скуки перестреливался с абреками, сидевшими за другим песчаным бугром. Пулька просвистела оттуда.
The cornet was pale and grew confused. Lukáshka dismounted from his horse, threw the reins to one of the other Cossacks, and went up to Gúrka. Olénin also dismounted and, bending down, followed Lukáshka. They had hardly reached Gúrka when two bullets whistled above them. Lukáshka looked around laughing at Olénin and stooped a little.
Хорунжий был бледен и путался. Лукашка слез с лошади, кинул ее казаку и пошел к Гурке. Оленин, сделав то же самое и согнувшись, пошел за ним. Только что они подошли к стрелявшему казаку, как две пули просвистели над ними. Лукашка, смеясь, оглянулся на Оленина и пригнулся.
“Look out or they will kill you, Dmítri Andréich,” he said. “You’d better go away—you have no business here.” But Olénin wanted absolutely to see the abreks.
— Еще застрелят тебя, Андреич, — сказал он. — Ступай-ка лучше прочь. Тебе тут не дело. Но Оленину хотелось непременно посмотреть абреков.
From behind the mound he saw caps and muskets some two hundred paces off. Suddenly a little cloud of smoke appeared from thence, and again a bullet whistled past. The abreks were hiding in a marsh at the foot of the hill. Olénin was much impressed by the place in which they sat. In reality it was very much like the rest of the steppe, but because the abreks sat there it seemed to detach itself from all the rest and to have become distinguished. Indeed it appeared to Olénin that it was the very spot for abreks to occupy. Lukáshka went back to his horse and Olénin followed him.
Из-за бугра увидал он шагах в двухстах шапки и ружья. Вдруг показался дымок оттуда, свистнула еще пулька. Абреки сидели под горой в болоте. Оленина поразило место, в котором они сидели. Место было такое же, как и вся степь, но тем, что абреки сидели в этом месте, оно как будто вдруг отделилось от всего остального и ознаменовалось чем-то. Оно ему показалось даже именно тем самым местом, в котором должны были сидеть абреки. Лукашка вернулся к лошади, и Оленин пошел за ним.
“We must get a hay-cart,” said Lukáshka, “or they will be killing some of us. There behind that mound is a Nogáy cart with a load of hay.”
— Надо арбу взять с сеном, — сказал Лука, — а то перебьют. Вон за бугром стоит ногайская арба с сеном.
The cornet listened to him and the corporal agreed. The cart of hay was fetched, and the Cossacks, hiding behind it, pushed it forward. Olénin rode up a hillock from whence he could see everything. The hay-cart moved on and the Cossacks crowded together behind it. The Cossacks advanced, but the Chéchens, of whom there were nine, sat with their knees in a row and did not fire.
Хорунжий выслушал его, и урядник согласился. Воз сена был привезен, и казаки, укрываясь им, принялись выдвигать на себе сено. Оленин взъехал на бугор, с которого ему было всё видно. Воз сена двигался; казаки жались за ним. Казаки двигались; чеченцы, — их было девять человек, — сидели рядом, колено с коленом, и не стреляли.
All was quiet. Suddenly from the Chéchens arose the sound of a mournful song, something like Daddy Eróshka’s “Ay day, dalalay.” The Chéchens knew that they could not escape, and to prevent themselves from being tempted to take to flight they had strapped themselves together, knee to knee, had got their guns ready, and were singing their death-song.
Всё было тихо. Вдруг со стороны чеченцев раздались странные звуки заунывной песни, похожей на ай-да-ла-лай дяди Ерошки. Чеченцы знали, что им не уйти, и, чтоб избавиться от искушения бежать, они связались ремнями, колено с коленом, приготовили ружья и запели предсмертную песню.
The Cossacks with their hay-cart drew closer and closer, and Olénin expected the firing to begin at any moment, but the silence was only broken by the abreks’ mournful song. Suddenly the song ceased; there was a sharp report, a bullet struck the front of the cart, and Chéchen curses and yells broke the silence and shot followed on shot and one bullet after another struck the cart. The Cossacks did not fire and were now only five paces distant.
Казаки с возом сена подходили всё ближе и ближе, и Оленин ежеминутно ждал выстрелов; но тишина нарушалась только заунывною песнью абреков. Вдруг песня прекратилась, раздался короткий выстрел, пулька шлепнула о грядку телеги, послышались чеченские ругательства и взвизги. Выстрел раздавался за выстрелом, и пулька за пулькой шлепала по возу. Казаки не стреляли и были не дальше пяти шагов.
Another moment passed and the Cossacks with a whoop rushed out on both sides from behind the cart—Lukáshka in front of them. Olénin heard only a few shots, then shouting and moans. He thought he saw smoke and blood, and abandoning his horse and quite beside himself he ran towards the Cossacks. Horror seemed to blind him. He could not make out anything, but understood that all was over. Lukáshka, pale as death, was holding a wounded Chéchen by the arms and shouting, “Don’t kill him. I’ll take him alive!” The Chéchen was the red-haired man who had fetched his brother’s body away after Lukáshka had killed him. Lukáshka was twisting his arms. Suddenly the Chéchen wrenched himself free and fired his pistol. Lukáshka fell, and blood began to flow from his stomach. He jumped up, but fell again, swearing in Russian and in Tartar. More and more blood appeared on his clothes and under him. Some Cossacks approached him and began loosening his girdle. One of them, Nazárka, before beginning to help, fumbled for some time, unable to put his sword in its sheath: it would not go the right way. The blade of the sword was blood-stained.
Прошло еще мгновенье, и казаки с гиком выскочили с обеих сторон воза. Лукашка был впереди. Оленин слышал лишь несколько выстрелов, крик и стон. Он видел дым и кровь, как ему показалось. Бросив лошадь и не помня себя, он подбежал к казакам. Ужас застлал ему глаза. Он ничего не разобрал, но понял только, что всё кончилось. Лукашка, бледный как платок, держал за руки раненого чеченца, и кричал: «Не бей его! Живого возьму!» Чеченец был тот самый красный, брат убитого абрека, который приезжал за телом. Лукашка крутил ему руки. Вдруг чеченец вырвался и выстрелил из пистолета. Лукашка упал. На животе у него показалась кровь. Он вскочил, но опять упал, ругаясь по-русски и по-татарски. Крови на нем и под ним становилось больше и больше. Казаки подошли к нему и стали распоясывать. Один из них, Назарка, прежде чем взяться за него, долго не мог вложить шашку и ножны, попадая не тою стороной. Лезвие шашки было в крови.
The Chéchens with their red hair and clipped moustaches lay dead and hacked about. Only the one we know of, who had fired at Lukáshka, though wounded in many places was still alive. Like a wounded hawk all covered with blood (blood was flowing from a wound under his right eye), pale and gloomy, he looked about him with wide-open excited eyes and clenched teeth as he crouched, dagger in hand, still prepared to defend himself. The cornet went up to him as if intending to pass by, and with a quick movement shot him in the ear. The Chéchen started up, but it was too late, and he fell.
Чеченцы, рыжие, с стриженными усами, лежали убитые и изрубленные. Один только знакомый, весь израненый, тот самый который выстрелил в Лукашку, был жив. Он, точно подстреленный ястреб, весь в крови (из-под правого глаза текла у него кровь), стиснув зубы, бледный и мрачный, раздраженными огромными глазами озираясь во все стороны, сидел на корточках и держал кинжал, готовясь еще защищаться. Хорунжий подошел к нему и боком, как будто обходя его, быстрым движением выстрелил из пистолета в ухо. Чеченец рванулся, но не успел и упал.
The Cossacks, quite out of breath, dragged the bodies aside and took the weapons from them. Each of the red-haired Chéchens had been a man, and each one had his own individual expression. Lukáshka was carried to the cart. He continued to swear in Russian and in Tartar.
Казаки, запыхавшись, растаскивали убитых и снимали с них оружие. Каждый из этих рыжих чеченцев был человек, у каждого было свое особенное выражение. Лукашку понесли к арбе. Он всё бранился по-русски и по-татарски.
“No fear, I’ll strangle him with my hands. Anna seni!” he cried, struggling. But he soon became quiet from weakness.
— Врешь, руками задушу! От моих рук не уйдешь! Ана сени! — кричал он, порываясь. Скоро он замолк от слабости.
Olénin rode home. In the evening he was told that Lukáshka was at death’s door, but that a Tartar from beyond the river had undertaken to cure him with herbs.
Оленин уехал домой. Вечером ему сказали, что Лукашка при смерти, но что татарин из-за реки взялся лечить его травами.
The bodies were brought to the village office. The women and the little boys hastened to look at them.
Тела стаскали к станичному правлению. Бабы и мальчишки торопились смотреть на них.
It was growing dark when Olénin returned, and he could not collect himself after what he had seen. But towards night memories of the evening before came rushing to his mind. He looked out of the window, Maryánka was passing to and fro from the house to the cowshed, putting things straight. Her mother had gone to the vineyard and her father to the office. Olénin could not wait till she had quite finished her work, but went out to meet her. She was in the hut standing with her back towards him. Olénin thought she felt shy.
Оленин вернулся сумерками и долго не мог опомниться от всего, чтò видел; но к ночи опять нахлынули на него вчерашние воспоминания; он выглянул в окно; Марьяна ходила из дома в клеть, убираясь по хозяйству. Мать ушла на виноград. Отец был в правлении. Оленин не дождался, пока она совсем убралась, и пошел к ней. Она была в хате и стояла спиной к нему. Оленин думал, что она стыдится.
“Maryánka,” said he, “I say, Maryánka! May I come in?”
— Марьяна! — сказал он: — а Марьяна! Можно войти к тебе?
She suddenly turned. There was a scarcely perceptible trace of tears in her eyes and her face was beautiful in its sadness. She looked at him in silent dignity.
Вдруг она обернулась. На глазах ее были чуть заметные слезы. На лице была красивая печаль. Она посмотрела молча и величаво.
Olénin again said:
Оленин повторил:
“Maryánka, I have come—”
— Марьяна! я пришел...
“Leave me alone!” she said. Her face did not change but the tears ran down her cheeks.
— Оставь, — сказала она. Лицо ее не изменилось, но слезы полились у ней из глаз.
“What are you crying for? What is it?”
— О чем ты? Чтò ты?
“What?” she repeated in a rough voice. “Cossacks have been killed, that’s what for.”
— Чтò? — повторила она грубым и жестким голосом. — Казаков перебили, вот чтò.
“Lukáshka?” said Olénin.
— Лукашку? — сказал Оленин.
“Go away! What do you want?”
— Уйди, чего тебе надо!
“Maryánka!” said Olénin, approaching her.
— Марьяна! — сказал Оленин, подходя к ней.
“You will never get anything from me!”
— Никогда ничего тебе от меня не будет.
“Maryánka, don’t speak like that,” Olénin entreated.
— Марьяна, не говори, — умолял Оленин.
“Get away. I’m sick of you!” shouted the girl, stamping her foot, and moved threateningly towards him. And her face expressed such abhorrence, such contempt, and such anger that Olénin suddenly understood that there was no hope for him, and that his first impression of this woman’s inaccessibility had been perfectly correct.
— Уйди, постылый! — крикнула девка, топнула ногой и угрожающе подвинулась к нему. И такое отвращение, презрение и злоба выразились на лице ее, что Оленин вдруг понял, что ему нечего надеяться, чтò он прежде думал о неприступности этой женщины — была несомненная правда.
Olénin said nothing more, but ran out of the hut.
Оленин ничего не сказал ей и выбежал из хаты.