For two hours after returning home he lay on his bed motionless. Then he went to his company commander and obtained leave to visit the staff. Without taking leave of anyone, and sending Vanyúsha to settle his accounts with his landlord, he prepared to leave for the fort where his regiment was stationed. Daddy Eróshka was the only one to see him off. They had a drink, and then a second, and then yet another. Again as on the night of his departure from Moscow, a three-horsed conveyance stood waiting at the door. But Olénin did not confer with himself as he had done then, and did not say to himself that all he had thought and done here was “not it”. He did not promise himself a new life. He loved Maryánka more than ever, and knew that he could never be loved by her.
Вернувшись домой, он часа два неподвижно лежал на постели, потом отправился к ротному командиру и отпросился в штаб. Не простившись ни с кем и через Ванюшку расплатившись с хозяевами, он собрался ехать в крепость, где стоял полк. Один дядя Ерошка провожал его. Они выпили, еще выпили, и еще выпили. Так же как во время его проводов из Москвы, ямская тройка стояла у подъезда. Но Оленин уже не считался, как тогда, сам с собою и не говорил себе, что все, чтò он думал и делал здесь, было не то. Он уже не обещал себе новой жизни. Он любил Марьянку больше, чем прежде, и знал теперь, что никогда не может быть любим ею.
“Well, good-bye, my lad!” said Daddy Eróshka. “When you go on an expedition, be wise and listen to my words—the words of an old man. When you are out on a raid or the like (you know I’m an old wolf and have seen things), and when they begin firing, don’t get into a crowd where there are many men. When you fellows get frightened you always try to get close together with a lot of others. You think it is merrier to be with others, but that’s where it is worst of all! They always aim at a crowd. Now I used to keep farther away from the others and went alone, and I’ve never been wounded. Yet what things haven’t I seen in my day?”
— Ну, прощай, отец мой, — говорил дядя Ерошка. — Пойдешь в поход, будь умней, меня, старика, послушай. Когда придется быть в набеге или где (ведь я старый волк, всего видел), да коли стреляют, ты в кучу не ходи, где народу много. А то всё, как ваш брат оробеет, так к народу и жмется: думает, веселей в народе. А тут хуже всего: по народу-то и целят. Я всё, бывало, от народа подальше, один и хожу: вот ни разу меня и не ранили. А чего не видал на своем веку?
“But you’ve got a bullet in your back,” remarked Vanyúsha, who was clearing up the room.
— А в спине-то у тебя пуля сидит, — сказал Ванюша, убиравшийся в комнате.
“That was the Cossacks fooling about,” answered Eróshka.
— Это казаки баловались, — отвечал Ерошка.
“Cossacks? How was that?” asked Olénin.
— Как казаки? — спросил Оленин.
“Oh, just so. We were drinking. Vánka Sítkin, one of the Cossacks, got merry, and puff! he gave me one from his pistol just here.”
— Да так! Пили. Ванька Ситкин, казак был, разгулялся, да как бацнет, прямо мне в это место из пистолета и угодил.
“Yes, and did it hurt?” asked Olénin. “Vanyúsha, will you soon be ready?” he added.
— Что ж, больно было? — спросил Оленин. — Ванюша, скоро ли? — прибавил он.
“Ah, where’s the hurry! Let me tell you. When he banged into me, the bullet did not break the bone but remained here. And I say: ‘You’ve killed me, brother. Eh! What have you done to me? I won’t let you off! You’ll have to stand me a pailful!’”
— Эх! Куда спешишь! Дай расскажу... Да как треснул он меня, пуля кость-то не пробила, тут и осталась. Я и говорю: ты ведь меня убил, братец мой. А? Чтò ты со мной сделал? Я с тобой так не расстанусь. Ты мне ведро поставишь.
“Well, but did it hurt?” Olénin asked again, scarcely listening to the tale.
— Что ж, больно было? — опять спросил Оленин, почти не слушая рассказа.
“Let me finish. He stood a pailful, and we drank it, but the blood went on flowing. The whole room was drenched and covered with blood. Grandad Burlák, he says, ‘The lad will give up the ghost. Stand a bottle of the sweet sort, or we shall have you taken up!’ They bought more drink, and boozed and boozed—”
— Дай докажу. Ведро поставил. Выпили. А кровь всё льет. Всю избу прилил кровью-то. Дедука Бурлак и говорит: «Ведь малый-то издохнет. Давай еще штоф сладкой, а то мы тебя засудим». Притащили еще. Дули, дули...
“Yes, but did it hurt you much?” Olénin asked once more.
— Да что ж, больно ли было тебе? — опять спросил Оленин.
“Hurt, indeed! Don’t interrupt: I don’t like it. Let me finish. We boozed and boozed till morning, and I fell asleep on the top of the oven, drunk. When I woke in the morning I could not unbend myself anyhow—”
— Какое больно! Не перебивай, не люблю. Дай докажу. Дули, дули, гуляли до утра, так и заснул на печи, пьяный. Утром проснулся, не разогнешься никак.
“Was it very painful?” repeated Olénin, thinking that now he would at last get an answer to his question.
— Очень больно было? — повторил Оленин, полагая, что теперь он добился наконец ответа на свой вопрос.
“Did I tell you it was painful? I did not say it was painful, but I could not bend and could not walk.”
— Разве я тебе говорю, что больно. Не больно, а разогнуться нельзя, ходить не давало.
“And then it healed up?” said Olénin, not even laughing, so heavy was his heart.
— Ну и зажило? — сказал Оленин, даже не смеясь: так ему было тяжело на сердце.
“It healed up, but the bullet is still there. Just feel it!” And lifting his shirt he showed his powerful back, where just near the bone a bullet could be felt and rolled about.
— Зажило, да пулька всё тут. Вот пощупай. — И он, заворотив рубаху, показал свою здоровенную спину, на которой около кости каталась пулька.
“Feel how it rolls,” he said, evidently amusing himself with the bullet as with a toy. “There now, it has rolled to the back.”
— Вишь ты, так и катается, — говорил он, видимо утешаясь этою пулькой, как игрушкой. — Вот к заду перекатилась.
“And Lukáshka, will he recover?” asked Olénin.
— Что, будет ли жив Лукашка? — спросил Оленин.
“Heaven only knows! There’s no doctor. They’ve gone for one.”
— А Бог его знает! Дохтура нет. Поехали.
“Where will they get one? From Gróznoe?” asked Olénin.
— Откуда же привезут, из Грозной? — спросил Оленин.
“No, my lad. Were I the Tsar I’d have hung all your Russian doctors long ago. Cutting is all they know! There’s our Cossack Bakláshka, no longer a real man now that they’ve cut off his leg! That shows they’re fools. What’s Bakláshka good for now? No, my lad, in the mountains there are real doctors. There was my chum, Vórchik, he was on an expedition and was wounded just here in the chest. Well, your doctors gave him up, but one of theirs came from the mountains and cured him! They understand herbs, my lad!”
— Не, отец мой, ваших-то русских я бы давно перевешал, кабы царь был. Только резать и умеют. Так-то нашего казака Баклашева не-человеком сделали, ногу отрезали. Стало, дураки. На чтò теперь Баклашев годится? Нет, отец мой, в горах дохтура есть настоящие. Так-то Гирчика, няню моего, в походе ранили в это место, в грудь, так дохтура ваши отказались, а из гор приехал Саиб, вылечил. Травы, отец мой, знают.
“Come, stop talking rubbish,” said Olénin. “I’d better send a doctor from head-quarters.”
— Ну, полно вздор говорить, — сказал Оленин. — Я лучше из штаба лекаря пришлю.
“Rubbish!” the old man said mockingly. “Fool, fool! Rubbish. You’ll send a doctor!—If yours cured people, Cossacks and Chéchens would go to you for treatment, but as it is your officers and colonels send to the mountains for doctors. Yours are all humbugs, all humbugs.”
— Вздор! — передразнил старик. — Дурак! дурак! Вздор! Лекаря пришлю! Да кабы ваши лечили, так казаки да чеченцы к вам бы лечиться ездили, а то ваши офицеры да полковники из гор дохтуров выписывают. У вас фальчь, одна всё фальчь.
Olénin did not answer. He agreed only too fully that all was humbug in the world in which he had lived and to which he was now returning.
Оленин не стал отвечать. Он слишком был согласен, что всё было фальчь в том мире, в котором он жил и в который возвращался.
“How is Lukáshka? You’ve been to see him?” he asked.
— Что ж Лукашка? Ты был у него? — спросил он.
“He just lies as if he were dead. He does not eat nor drink. Vodka is the only thing his soul accepts. But as long as he drinks vodka it’s well. I’d be sorry to lose the lad. A fine lad—a brave, like me. I too lay dying like that once. The old women were already wailing. My head was burning. They had already laid me out under the holy icons. So I lay there, and above me on the oven little drummers, no bigger than this, beat the tattoo. I shout at them and they drum all the harder.” (The old man laughed.) “The women brought our church elder. They were getting ready to bury me. They said, ‘He defiled himself with worldly unbelievers; he made merry with women; he ruined people; he did not fast, and he played the balaláyka. Confess,’ they said. So I began to confess. ‘I’ve sinned!’ I said. Whatever the priest said, I always answered ‘I’ve sinned.’ He began to ask me about the balaláyka. ‘Where is the accursed thing,’ he says. ‘Show it me and smash it.’ But I say, ‘I’ve not got it.’ I’d hidden it myself in a net in the outhouse. I knew they could not find it. So they left me. Yet after all I recovered. When I went for my balaláyka—What was I saying?” he continued. “Listen to me, and keep farther away from the other men or you’ll get killed foolishly. I feel for you, truly: you are a drinker—I love you! And fellows like you like riding up the mounds. There was one who lived here who had come from Russia, he always would ride up the mounds (he called the mounds so funnily, ‘hillocks’). Whenever he saw a mound, off he’d gallop. Once he galloped off that way and rode to the top quite pleased, but a Chéchen fired at him and killed him! Ah, how well they shoot from their gun-rests, those Chéchens! Some of them shoot even better than I do. I don’t like it when a fellow gets killed so foolishly! Sometimes I used to look at your soldiers and wonder at them. There’s foolishness for you! They go, the poor fellows, all in a clump, and even sew red collars to their coats! How can they help being hit! One gets killed, they drag him away and another takes his place! What foolishness!” the old man repeated, shaking his head. “Why not scatter, and go one by one? So you just go like that and they won’t notice you. That’s what you must do.”
— Да лежит, как мертвый. Не ест, не пьет, только водку и принимает душа. Ну, водку пьет, — ничего. А то жаль малого. Хорош малый был, джигит, как я. Так-то я умирал раз: уж выли старухи, выли. Жар в голове стоял. Под святые меня сперли. Так-то лежу, а надо мной на печке всё такие, вот такие маленькие барабанщики всё, да так-то отжаривают зорю. Крикну на них, они еще пуще отдирают. (Старик засмеялся.) Привели ко мне бабы уставщика, хоронить меня хотели; бают: он мирщился, с бабами гулял, души губил, скоромился, в балалайку играл. Покайся, говорят. Я и стал каяться. Грешен, говорю. Что ни скажет поп, а я говорю всё: грешен. Он про балалайку спрашивать и стал. И в том грешен, говорю. Где ж она, проклятая, говорит, у тебя? Ты покажь да ее разбей. А я говорю: у меня и нет ее. А сам ее в избушке в сеть запрятал: знаю, что не найдут. Так и бросили меня. Так отдох же. Как пошел в балалайку чесать... Так чтò бишь я говорил, —продолжал он. — Ты меня слушай, от народа-то подальше ходи, а то так дурно убьют. Я тебя жалею, право. Ты пьяница, я тебя люблю. А то ваша братья всё на бугры ездить любят. Так-то у нас один жил, из России приехал, всё на бугор ездил, как-то чудно холком бугор называл. Как завидит бугорок, так и поскачет. Поскакал так-то раз. Выскакал и рад. А чеченец его стрелил, да и убил. Эх, ловко с подсошек стреляют чеченцы! Ловчей меня есть. Не люблю, как так дурно убьют. Смотрю я, бывало, на солдат на ваших, дивлюся! То-то глупость! Идут сердечные все в куче да еще красные воротники нашьют. Тут как не попасть! Убьют одного, упадет, поволокут сердечного, другой пойдет. То-то глупость! — повторил старик, покачивая головой. — Что бы в стороны разойтись да по одному? Так честно и иди. Ведь он тебя не уцелит. Так-то ты делай.
“Well, thank you! Good-bye, Daddy. God willing we may meet again,” said Olénin, getting up and moving towards the passage.
— Ну, спасибо! Прощай, дядя! Бог даст, увидимся, —сказал Оленин, вставая и направляясь к сеням.
The old man, who was sitting on the floor, did not rise.
Старик сидел на полу и не вставал.
“Is that the way one says ‘Good-bye’? Fool, fool!” he began. “Oh dear, what has come to people? We’ve kept company, kept company for well-nigh a year, and now ‘Good-bye!’ and off he goes! Why, I love you, and how I pity you! You are so forlorn, always alone, always alone. You’re somehow so unsociable. At times I can’t sleep for thinking about you. I am so sorry for you. As the song has it:
— Так разве прощаются? Дурак, дурак! — заговорил он. — Эх-ма, какой народ стал! Компанию водили, водили год целый: прощай, да и ушел. Ведь я тебя люблю, я тебя как жалею! Такой ты горький, все один, все один. Нелюбимый ты какой-то! Другой раз не сплю, подумаю о тебе, так-то жалею. Как песня поется:
It is very hard, dear brother, In a foreign land to live.
Мудрено, родимый братец, На чужой сторонке жить!
So it is with you.”
Так-то и ты.
“Well, good-bye,” said Olénin again.
— Ну, прощай, — сказал опять Оленин.
The old man rose and held out his hand. Olénin pressed it and turned to go.
Старик встал и подал ему руку; он пожал ее и хотел итти.
“Give us your mug, your mug!”
— Мурло-то, мурло-то давай сюда.
And the old man took Olénin by the head with both hands and kissed him three times with wet moustaches and lips, and began to cry.
Старик взял его обеими толстыми руками за голову, поцеловал три раза мокрыми усами и губами и заплакал.
“I love you, good-bye!”
— Я тебя люблю. Прощай!
Olénin got into the cart.
Оленин сел в телегу.
“Well, is that how you’re going? You might give me something for a remembrance. Give me a gun! What do you want two for?” said the old man, sobbing quite sincerely.
— Что ж, так и уезжаешь? Хоть подари чтò на память, отец мой. Флинту-то подари. Куды тебе две, — говорил старик, всхлипывая от искренних слез.
Olénin got out a musket and gave it to him.
Оленин достал ружье и отдал ему.
“What a lot you’ve given the old fellow,” murmured Vanyúsha, “he’ll never have enough! A regular old beggar. They are all such irregular people,” he remarked, as he wrapped himself in his overcoat and took his seat on the box.
— Чтò передавали этому старику! — ворчал Ванюша: — всё мало! Попрошайка старый. Всё необстоятельный народ, — проговорил он, увертываясь в пальто и усаживаясь на передке.
“Hold your tongue, swine!” exclaimed the old man, laughing. “What a stingy fellow!”
— Молчи, швинья! — крикнул старик смеясь. — Вишь, скупой!
Maryánka came out of the cowshed, glanced indifferently at the cart, bowed and went towards the hut.
Марьяна вышла из клети, равнодушно взглянула на тройку и, поклонившись, прошла в хату.
“La fille!” said Vanyúsha, with a wink, and burst out into a silly laugh.
— Лa филь! — сказал Ванюша, подмигнув и глупо захохотав.
“Drive on!” shouted Olénin, angrily.
— Пошел! — сердито крикнул Оленин.
“Good-bye, my lad! Good-bye. I won’t forget you!” shouted Eróshka.
— Прощай, отец! Прощай! Буду помнить тебя! — кричал Ерошка.
Olénin turned round. Daddy Eróshka was talking to Maryánka, evidently about his own affairs, and neither the old man nor the girl looked at Olénin.
Оленин оглянулся. Дядя Ерошка разговаривал с Марьянкой, видимо, о своих делах, и ни старик, ни девка не смотрели на него.