Travellers left and entered our car at every stopping of the train. Three persons, however, remained, bound, like myself, for the farthest station: a lady neither young nor pretty, smoking cigarettes, with a thin face, a cap on her head, and wearing a semi-masculine outer garment; then her companion, a very loquacious gentleman of about forty years, with baggage entirely new and arranged in an orderly manner; then a gentleman who held himself entirely aloof, short in stature, very nervous, of uncertain age, with bright eyes, not pronounced in color, but extremely attractive,—eyes that darted with rapidity from one object to another.
Это было ранней весной. Мы ехали вторые сутки. В вагон входили и выходили едущие на короткие расстояния, но трое ехало, так же как и я, с самого места отхода поезда: некрасивая и немолодая дама, курящая, с измученным лицом, в полумужском пальто и шапочке, ее знакомый, разговорчивый человек лет сорока, с аккуратными новыми вещами, и еще державшийся особняком небольшого роста господин с порывистыми движениями, еще не старый, но с очевидно преждевременно поседевшими курчавыми волосами и с необыкновенно блестящими глазами, быстро перебегавшими с предмета на предмет. Он был одет в старое от дорогого портного пальто с барашковым воротником и высокую барашковую шапку. Под пальто, когда он расстегивался, видна была поддевка и русская вышитая рубаха. Особенность этого господина состояла еще в том, что он изредка издавал странные звуки, похожие на откашливанье или на начатый и оборванный смех.
This gentleman, during almost all the journey thus far, had entered into conversation with no fellow-traveller, as if he carefully avoided all acquaintance. When spoken to, he answered curtly and decisively, and began to look out of the car window obstinately. Yet it seemed to me that the solitude weighed upon him. He seemed to perceive that I understood this, and when our eyes met, as happened frequently, since we were sitting almost opposite each other, he turned away his head, and avoided conversation with me as much as with the others. At nightfall, during a stop at a large station, the gentleman with the fine baggage—a lawyer, as I have since learned—got out with his companion to drink some tea at the restaurant. During their absence several new travellers entered the car, among whom was a tall old man, shaven and wrinkled, evidently a merchant, wearing a large heavily-lined cloak and a big cap. This merchant sat down opposite the empty seats of the lawyer and his companion, and straightway entered into conversation with a young man who seemed like an employee in some commercial house, and who had likewise just boarded the train. At first the clerk had remarked that the seat opposite was occupied, and the old man had answered that he should get out at the first station. Thus their conversation started.
Господин этот во всё время путешествия старательно избегал общения и знакомства с пассажирами. На заговариванья соседей он отвечал коротко и резко и или читал, или, глядя в окно, курил, или, достав провизию из своего старого мешка, пил чай или закусывал. Мне казалось, что он тяготится своим одиночеством, и я несколько раз хотел заговорить с ним, но всякий раз, когда глаза наши встречались, что случалось часто, так как мы сидели наискоски друг против друга, он отворачивался и брался зa книгу или смотрел в окно. Во время остановки, перед вечером второго дня на большой станции нервный господин этот сходил за горячей водой и заварил себе чай. Господин же с аккуратными новыми вещами, адвокат, как я узнал впоследствии, с своей соседкой, курящей дамой в полумужском пальто, пошли пить чай на станцию. Во время отсутствия господина с дамой в вагон вошло несколько новых лиц и в том числе высокий бритый, морщинистый старик, очевидно купец, в ильковой шубе и суконном картузе с огромным козырьком. Купец сел против места дамы с адвокатом и тотчас же вступил в разговор с молодым человеком, по виду купеческим приказчиком, вошедшим в вагон тоже на этой станции.
I was sitting not far from these two travellers, and, as the train was not in motion, I could catch bits of their conversation when others were not talking. They talked first of the prices of goods and the condition of business; they referred to a person whom they both knew; then they plunged into the fair at Nijni Novgorod. The clerk boasted of knowing people who were leading a gay life there, but the old man did not allow him to continue, and, interrupting him, began to describe the festivities of the previous year at Kounavino, in which he had taken part. He was evidently proud of these recollections, and, probably thinking that this would detract nothing from the gravity which his face and manners expressed, he related with pride how, when drunk, he had fired, at Kounavino, such a broadside that he could describe it only in the other’s ear. The clerk began to laugh noisily. The old man laughed too, showing two long yellow teeth. Their conversation not interesting me, I left the car to stretch my legs. At the door I met the lawyer and his lady.
Я сидел наискоски и, так как поезд стоял, мог в те минуты, когда никто не проходил, слышать урывками их разговор. Купец объявил сначала о том, что он едет в свое имение, которое отстоит только на одну станцию; потом, как всегда, заговорили сначала о ценах, о торговле, говорили, как всегда, о том, как Москва нынче торгует, потом заговорили о Нижегородской ярманке. Приказчик стал рассказывать про кутежи какого-то известного обоим богача-купца на ярманке, но старик не дал ему договорить и стал сам рассказывать про былые кутежи в Кунавине, в которых он сам участвовал. Он, видимо, гордился своим участием в них и с видимой радостью рассказывал, как они вместе с этим самым знакомым сделали раз пьяные в Кунавине такую штуку, что ее надо было рассказать шопотом, и что приказчик захохотал на весь вагон, а старик тоже засмеялся, оскалив два желтые зуба. Не ожидая услышать ничего интересного, я встал, чтобы походить по платформе до отхода поезда. В дверях мне встретились адвокат с дамой, на ходу про что-то оживленно разговаривавшие.
“You have no more time,” the lawyer said to me. “The second bell is about to ring.”
— Не успеете, — сказал мне общительный адвокат, — сейчас второй звонок.
Indeed I had scarcely reached the rear of the train when the bell sounded. As I entered the car again, the lawyer was talking with his companion in an animated fashion. The merchant, sitting opposite them, was taciturn.
И точно, я не успел дойти до конца вагонов, как раздался звонок. Когда я вернулся, между дамой и адвокатом продолжался оживленный разговор. Старый купец молча сидел напротив них, строго глядя перед собой и изредка неодобрительно жуя зубами.
“And then she squarely declared to her husband,” said the lawyer with a smile, as I passed by them, “that she neither could nor would live with him, because” . . .
— Затем она прямо объявила своему супругу, — улыбаясь, говорил адвокат в то время, как я проходил мимо него, — что она не может, да и не желает жить с ним, так как...
And he continued, but I did not hear the rest of the sentence, my attention being distracted by the passing of the conductor and a new traveller. When silence was restored, I again heard the lawyer’s voice. The conversation had passed from a special case to general considerations.
И он стал рассказывать далее что-то, чего я не мог расслышать. Вслед за мной прошли еще пассажиры, прошел кондуктор, вбежал артельщик, и довольно долго был шум, из-за которого не слышно было разговора. Когда всё затихло, и я опять услыхал голос адвоката, разговор, очевидно, с частного случая перешел уже на общие соображения.
“And afterward comes discord, financial difficulties, disputes between the two parties, and the couple separate. In the good old days that seldom happened. Is it not so?” asked the lawyer of the two merchants, evidently trying to drag them into the conversation.
Адвокат говорил о том, как вопрос о разводе занимал теперь общественное мнение в Европе, и как у нас всё чаще и чаще являлись такие же случаи. Заметив, что его голос один слышен, адвокат прекратил свою речь и обратился к старику. — В старину этого не было, не правда ли? — сказал он, приятно улыбаясь.
Just then the train started, and the old man, without answering, took off his cap, and crossed himself three times while muttering a prayer. When he had finished, he clapped his cap far down on his head, and said:
Старик хотел что-то ответить, но в это время поезд тронулся, и старик, сняв картуз, начал креститься и читать шопотом молитву. Адвокат, отведя в сторону глаза, учтиво дожидался. Окончив свою молитву и троекратное крещение, старик надел прямо и глубоко свой картуз, поправился на месте и начал говорить:
“Yes, sir, that happened in former times also, but not as often. In the present day it is bound to happen more frequently. People have become too learned.”
— Бывало, сударь, и прежде, только меньше, — сказал он. — По нынешнему времени нельзя этому не быть. Уж очень образованы стали.
The lawyer made some reply to the old man, but the train, ever increasing its speed, made such a clatter upon the rails that I could no longer hear distinctly. As I was interested in what the old man was saying, I drew nearer. My neighbor, the nervous gentleman, was evidently interested also, and, without changing his seat, he lent an ear.
Поезд, двигаясь всё быстрее и быстрее, погромыхивал на стычках, и мне трудно было расслышать, а интересно было, и я пересел ближе. Сосед мой, нервный господин с блестящими глазами, очевидно, тоже заинтересовался и, не вставая с места, прислушивался.
“But what harm is there in education?” asked the lady, with a smile that was scarcely perceptible. “Would it be better to marry as in the old days, when the bride and bridegroom did not even see each other before marriage?” she continued, answering, as is the habit of our ladies, not the words that her interlocutor had spoken, but the words she believed he was going to speak. “Women did not know whether they would love or would be loved, and they were married to the first comer, and suffered all their lives. Then you think it was better so?” she continued, evidently addressing the lawyer and myself, and not at all the old man.
— Да чем же худо образование? — чуть заметно улыбаясь, сказала дама. — Неужели же лучше так жениться, как в старину, когда жених и невеста и не видали даже друг друга? — продолжала она, по привычке многих дам отвечая не на слова своего собеседника, а на те слова, которые она думала, что он скажет. — Не знали, любят ли, могут ли любить, а выходили за кого попало, да всю жизнь и мучались; так по-вашему это лучше? — говорила она, очевидно обращая речь ко мне и к адвокату, но менее всего к старику, с которым говорила.
“People have become too learned,” repeated the last, looking at the lady with contempt, and leaving her question unanswered.
— Уж очень образованы стали, — повторил купец, презрительно глядя на даму и оставляя ее вопрос без ответа.
“I should be curious to know how you explain the correlation between education and conjugal differences,” said the lawyer, with a slight smile.
— Желательно бы знать, как вы объясняете связь между образованием и несогласием в супружестве, — чуть заметно улыбаясь, сказал адвокат.
The merchant wanted to make some reply, but the lady interrupted him.
Купец что-то хотел сказать, но дама перебила его.
“No, those days are past.” The lawyer cut short her words:—
— Нет, уж это время прошло, — сказала она. Но адвокат остановил ее.
“Let him express his thought.”
— Нет, позвольте им выразить свою мысль.
“Because there is no more fear,” replied the old man.
— Глупости от образованья, — решительно сказал старик.
“But how will you marry people who do not love each other? Only animals can be coupled at the will of a proprietor. But people have inclinations, attachments,” the lady hastened to say, casting a glance at the lawyer, at me, and even at the clerk, who, standing up and leaning his elbow on the back of a seat, was listening to the conversation with a smile.
— Женят таких, которые не любят друг друга, а потом удивляются, что несогласно живут, — торопилась говорить дама, оглядываясь на адвоката и на меня и даже на приказчика, который, поднявшись с своего места и облокотившись на спинку, улыбаясь, прислушивался к разговору. — Ведь это только животных можно спаривать, как хозяин хочет, а люди имеют свои склонности, привязанности, — очевидно желая уязвить купца, говорила она.
“You are wrong to say that, madam,” said the old man. “The animals are beasts, but man has received the law.”
— Напрасно так говорите, сударыня, — сказал старик, — животное скот, а человеку дан закон.
“But, nevertheless, how is one to live with a man when there is no love?” said the lady, evidently excited by the general sympathy and attention.
— Ну да как же жить с человеком, когда любви нет? — всё торопилась дама высказывать свои суждения, которые, вероятно, ей казались очень новыми.
“Formerly no such distinctions were made,” said the old man, gravely. “Only now have they become a part of our habits. As soon as the least thing happens, the wife says: ‘I release you. I am going to leave your house.’ Even among the moujiks this fashion has become acclimated. ‘There,’ she says, ‘here are your shirts and drawers. I am going off with Vanka. His hair is curlier than yours.’ Just go talk with them. And yet the first rule for the wife should be fear.”
— Прежде этого не разбирали, — внушительным тоном сказал старик, — нынче только завелось это. Как что, она сейчас говорит: «я от тебя уйду». У мужиков на что, и то эта самая мода завелась. «На, — говорит, — вот тебе твои рубахи и портки, а я пойду с Ванькой, он кудрявей тебя». Ну вот и толкуй. А в женщине первое дело страх должен быть.
The clerk looked at the lawyer, the lady, and myself, evidently repressing a smile, and all ready to deride or approve the merchant’s words, according to the attitude of the others.
Приказчик посмотрел и на адвоката, и на даму, и на меня, очевидно, удерживая улыбку и готовый и осмеять и одобрить речь купца, смотря но тому, как она будет принята.
“What fear?” said the lady.
— Какой же страх? — сказала дама.
“This fear,—the wife must fear her husband; that is what fear.”
— А такой: да боится своего му-у-ужа! Вот какой страх.
“Oh, that, my little father, that is ended.”
— Ну, уж это, батюшка, время прошло, — даже с некоторой злобой сказала дама.
“No, madam, that cannot end. As she, Eve, the woman, was taken from man’s ribs, so she will remain unto the end of the world,” said the old man, shaking his head so triumphantly and so severely that the clerk, deciding that the victory was on his side, burst into a loud laugh.
— Нет, сударыня, этому времени пройти нельзя. Как была она, Ева, женщина, из ребра мужнина сотворена, так и останется до скончания века, — сказал старик, так строго и победительно тряхнув головой, что приказчик тотчас же решил, что победа на стороне купца, и громко засмеялся.
“Yes, you men think so,” replied the lady, without surrendering, and turning toward us. “You have given yourself liberty. As for woman, you wish to keep her in the seraglio. To you, everything is permissible. Is it not so?” “Oh, man,—that’s another affair.”
— Да это вы, мужчины, так рассуждаете, — говорила дама, не сдаваясь и оглядываясь на нас, — сами себе дали свободу, а женщину хотите в терему держать. Сами, небось, себе всё позволяете.
“Then, according to you, to man everything is permissible?” “No one gives him this permission; only, if the man behaves badly outside, the family is not increased thereby; but the woman, the wife, is a fragile vessel,” continued the merchant, severely.
— Позволенья никто не дает, а только что от мужчины в доме ничего не прибудет, а женщина-жено — утлый сосуд, — продолжал внушать купец.
His tone of authority evidently subjugated his hearers. Even the lady felt crushed, but she did not surrender.
Внушительность интонаций купца, очевидно, побеждала слушателей, и дама даже чувствовала себя подавленной, но всё еще не сдавалась.
“Yes, but you will admit, I think, that woman is a human being, and has feelings like her husband. What should she do if she does not love her husband?”
— Да, но, я думаю, вы согласитесь, что женщина — человек, и имеет чувства, как и мужчина. Ну что же ей делать, если она не любит мужа?
“If she does not love him!” repeated the old man, stormily, and knitting his brows; “why, she will be made to love him.”
— Не любит! — грозно повторил купец, двинув бровями и губами. — Небось, полюбит!
This unexpected argument pleased the clerk, and he uttered a murmur of approbation.
Этот неожиданный аргумент особенно поправился приказчику, и он издал одобрительный звук.
“Oh, no, she will not be forced,” said the lady. “Where there is no love, one cannot be obliged to love in spite of herself.”
— Да нет, не полюбит, — заговорила дама, — а если любви нет, то ведь к этому нельзя же принудить.
“And if the wife deceives her husband, what is to be done?” said the lawyer.
— Ну, а как жена изменит мужу, тогда как? — сказал адвокат.
“That should not happen,” said the old man. “He must have his eyes about him.”
— Этого не полагается, — сказал старик, — за этим смотреть надо.
“And if it does happen, all the same? You will admit that it does happen?” “It happens among the upper classes, not among us,” answered the old man. “And if any husband is found who is such a fool as not to rule his wife, he will not have robbed her. But no scandal, nevertheless. Love or not, but do not disturb the household. Every husband can govern his wife. He has the necessary power. It is only the imbecile who does not succeed in doing so.”
— А как случится, тогда как? Ведь бывает же. — У кого бывает, а у нас не бывает, — сказал старик.
Everybody was silent. The clerk moved, advanced, and, not wishing to lag behind the others in the conversation, began with his eternal smile:
Все помолчали. Приказчик пошевелился, еще подвинулся и, видимо не желая отстать от других, улыбаясь, начал:
“Yes, in the house of our employer, a scandal has arisen, and it is very difficult to view the matter clearly. The wife loved to amuse herself, and began to go astray. He is a capable and serious man. First, it was with the book-keeper. The husband tried to bring her back to reason through kindness. She did not change her conduct. She plunged into all sorts of beastliness. She began to steal his money. He beat her, but she grew worse and worse. To an unbaptized, to a pagan, to a Jew (saving your permission), she went in succession for her caresses. What could the employer do? He has dropped her entirely, and now he lives as a bachelor. As for her, she is dragging in the depths.”
— Да-с, вот тоже у нашего молодца скандал один вышел. Тоже рассудить слишком трудно. Тоже попалась такая женщина, что распутевая. И пошла чертить. А малый степенный и с развитием. Сначала с конторщиком. Уговаривал он тоже добром. Не унялась. Всякие пакости делала. Его деньги стала красть. И бил он ее. Что ж, всё хужела. С некрещеным, с евреем, с позволенья сказать, свела шашни. Что ж ему делать? Бросил ее совсем. Так и живет холостой, а она слоняется.
“He is an imbecile,” said the old man. “If from the first he had not allowed her to go in her own fashion, and had kept a firm hand upon her, she would be living honestly, no danger. Liberty must be taken away from the beginning. Do not trust yourself to your horse upon the highway. Do not trust yourself to your wife at home.”
— Потому он дурак, — сказал старик. — Кабы он спервоначала не дал ей ходу, а укороту бы дал настоящую, жила бы, небось. Волю не давать надо сначала. Не верь лошади в поле, а жене в доме.
At that moment the conductor passed, asking for the tickets for the next station. The old man gave up his.
В это время пришел кондуктор спрашивать билеты до ближайшей станции. Старик отдал свой билет.
“Yes, the feminine sex must be dominated in season, else all will perish.”
— Да-с, загодя укорачивать надо женский пол, а то всё пропадет.
“And you yourselves, at Kounavino, did you not lead a gay life with the pretty girls?” asked the lawyer with a smile.
— Ну, а как же вы сами сейчас рассказывали, как женатые люди на ярманке в Кунавине веселятся? — сказал я, не выдержав.
“Oh, that’s another matter,” said the merchant, severely. “Good-by,” he added, rising. He wrapped himself in his cloak, lifted his cap, and, taking his bag, left the car.
— Эта статья особая, — сказал купец и погрузился в молчанье. Когда раздался свисток, купец поднялся, достал из-под лавки мешок, запахнулся и, приподняв картуз, вышел на тормоз.