Scarcely had the old man gone when a general conversation began.
Только что старик ушел, поднялся разговор в несколько голосов.
“There’s a little Old Testament father for you,” said the clerk.
— Старого завета папаша, — сказал приказчик.
“He is a Domostroy,”[*] said the lady. “What savage ideas about a woman and marriage!”
— Вот Домострой живой, — сказала дама. — Какое дикое понятие о женщине и о браке!
[*] The Domostroy is a matrimonial code of the days of Ivan the Terrible. “Yes, gentlemen,” said the lawyer, “we are still a long way from the European ideas upon marriage. First, the rights of woman, then free marriage, then divorce, as a question not yet solved.” . . . “The main thing, and the thing which such people as he do not understand,” rejoined the lady, “is that only love consecrates marriage, and that the real marriage is that which is consecrated by love.”
— Да-с, далеки мы от европейского взгляда на брак, — сказал адвокат. — Ведь главное то, чего не понимают такие люди, — сказала дама, — это то, что брак без любви не есть брак, что только любовь освящает брак, и что брак истинный только тот, который освящает любовь.
The clerk listened and smiled, with the air of one accustomed to store in his memory all intelligent conversation that he hears, in order to make use of it afterwards.
Приказчик слушал и улыбался, желая запомнить для употребления сколько можно больше из умных разговоров.
“But what is this love that consecrates marriage?” said, suddenly, the voice of the nervous and taciturn gentleman, who, unnoticed by us, had approached. He was standing with his hand on the seat, and evidently agitated. His face was red, a vein in his forehead was swollen, and the muscles of his cheeks quivered.
В середине речи дамы позади меня послышался звук как бы прерванного смеха или рыдания, и, оглянувшись, мы увидали моего соседа, седого одинокого господина с блестящими глазами, который во время разговора, очевидно интересовавшего его, незаметно подошел к нам. Он стоял, положив руки на спинку сидения, и, очевидно, очень волновался: лицо его было красно, и на щеке вздрагивал мускул.
“What is this love that consecrates marriage?” he repeated.
— Какая же это любовь... любовь... любовь... освящает брак? — сказал он, запинаясь.
“What love?” said the lady. “The ordinary love of husband and wife.”
Видя взволнованное состояние собеседника, дама постаралась ответить ему как можно мягче и обстоятельнее. — Истинная любовь... Есть эта любовь между мужчиной и женщиной, возможен и брак, — сказала дама.
“And how, then, can ordinary love consecrate marriage?” continued the nervous gentleman, still excited, and with a displeased air. He seemed to wish to say something disagreeable to the lady. She felt it, and began to grow agitated.
— Да-с, но что разуметь под любовью истинной? — неловко улыбаясь и робея, сказал господин с блестящими глазами. — Всякий знает, что такое любовь, — сказала дама, очевидно желая прекратить с ним разговор.
“How? Why, very simply,” said she.
— А я не знаю, — сказал господин. — Надо определить, что вы разумеете...
The nervous gentleman seized the word as it left her lips. “No, not simply.” “Madam says,” interceded the lawyer indicating his companion, “that marriage should be first the result of an attachment, of a love, if you will, and that, when love exists, and in that case only, marriage represents something sacred. But every marriage which is not based on a natural attachment, on love, has in it nothing that is morally obligatory. Is not that the idea that you intended to convey?” he asked the lady. The lady, with a nod of her head, expressed her approval of this translation of her thoughts. “Then,” resumed the lawyer, continuing his remarks.
— Как? очень просто, — сказала дама, но задумалась. — Любовь? Любовь есть исключительное предпочтение одного или одной перед всеми остальными, — сказала она. — Предпочтение на сколько времени? На месяц? На два дни, на полчаса? — проговорил седой господин и засмеялся.
But the nervous gentleman, evidently scarcely able to contain himself, without allowing the lawyer to finish, asked:
— Нет, позвольте, вы, очевидно, не про то говорите.
“Yes, sir. But what are we to understand by this love that alone consecrates marriage?” “Everybody knows what love is,” said the lady. “But I don’t know, and I should like to know how you define it.” “How? It is very simple,” said the lady.
— Нет-с, я про то самое. — Они говорят, — вступился адвокат, указывая на даму, — что брак должен вытекать, во-первых, из привязанности, любви, если хотите, и что если налицо есть таковая, то только в этом случае брак представляет из себя нечто, так сказать, священное. Затем, что всякий брак, в основе которого не заложены естественные привязанности — любовь, если хотите, не имеет в себе ничего нравственно-обязательного. Так ли я понимаю? — обратился он к даме.
And she seemed thoughtful, and then said:
Дама движением головы выразила одобрение разъяснению своей мысли.
“Love . . . love . . . is a preference for one man or one woman to the exclusion of all others. . . .” “A preference for how long? . . . For a month, two days, or half an hour?” said the nervous gentleman, with special irritation. “No, permit me, you evidently are not talking of the same thing.” “Yes, I am talking absolutely of the same thing. Of the preference for one man or one woman to the exclusion of all others. But I ask: a preference for how long?”
— Засим... — продолжал речь адвокат, но нервный господин с горевшими огнем теперь глазами, очевидно, с трудом удерживался и, не дав адвокату договорить, начал: — Нет, я про то самое, про предпочтение одного или одной перед всеми другими, но я только спрашиваю: предпочтение на сколько времени?
“For how long? For a long time, for a life-time sometimes.”
— На сколько времени? надолго, на всю жизнь иногда, — сказала дама, пожимая плечами.
“But that happens only in novels. In life, never. In life this preference for one to the exclusion of all others lasts in rare cases several years, oftener several months, or even weeks, days, hours. . . .”
— Да ведь это только в романах, а в жизни никогда. В жизни бывает это предпочтение одного перед другими на года, что очень редко, чаще на месяцы, а то на недели, на дни, на часы, — говорил он, очевидно зная, что он удивляет всех своим мнением, и довольный этим.
“Oh, sir. Oh, no, no, permit me,” said all three of us at the same time. The clerk himself uttered a monosyllable of disapproval.
— Ах, что вы! Да нет. Нет, позвольте, — в один голос заговорили мы все трое. Даже приказчик издал какой-то неодобрительный звук.
“Yes, I know,” he said, shouting louder than all of us; “you are talking of what is believed to exist, and I am talking of what is. Every man feels what you call love toward each pretty woman he sees, and very little toward his wife. That is the origin of the proverb,—and it is a true one,—‘Another’s wife is a white swan, and ours is bitter wormwood.’” “Ah, but what you say is terrible! There certainly exists among human beings this feeling which is called love, and which lasts, not for months and years, but for life.”
— Да-с, я знаю, — перекрикивал нас седой господин, — вы говорите про то, что считается существующим, а я говорю про то, что есть. Всякий мужчина испытывает то, что вы называете любовью, к каждой красивой женщине. — Ах, это ужасно, чтò вы говорите; но есть же между людьми то чувство, которое называется любовью и которое дается не на месяцы и годы, а на всю жизнь?
“No, that does not exist. Even if it should be admitted that Menelaus had preferred Helen all his life, Helen would have preferred Paris; and so it has been, is, and will be eternally. And it cannot be otherwise, just as it cannot happen that, in a load of chick-peas, two peas marked with a special sign should fall side by side. Further, this is not only an improbability, but it is certain that a feeling of satiety will come to Helen or to Menelaus. The whole difference is that to one it comes sooner, to the other later. It is only in stupid novels that it is written that ‘they loved each other all their lives.’ And none but children can believe it. To talk of loving a man or woman for life is like saying that a candle can burn forever.”
— Нет, нету. Если допустить даже, что мужчина и предпочел бы известную женщину на всю жизнь, то женщина-то, по всем вероятиям, предпочтет другого, и так всегда было и есть на свете, — сказал он и достал папиросочницу и стал закуривать. — Но может быть и взаимность, — сказал адвокат. — Нет-с, не может быть, — возразил он, — так же как не может быть, что в возу гороха две замеченные горошины легли бы рядом. Да кроме того, тут не невероятность одна, тут, наверное, пресыщение. Любить всю жизнь одну или одного — это всё равно, что сказать, что одна свечка будет гореть всю жизнь, — говорил он, жадно затягиваясь.
“But you are talking of physical love. Do you not admit a love based upon a conformity of ideals, on a spiritual affinity?”
— Но вы всё говорите про плотскую любовь. Разве вы не допускаете любви, основанной на единстве идеалов, на духовном сродстве? — сказала дама.
“Why not? But in that case it is not necessary to procreate together (excuse my brutality). The point is that this conformity of ideals is not met among old people, but among young and pretty persons,” said he, and he began to laugh disagreeably. “Yes, I affirm that love, real love, does not consecrate marriage, as we are in the habit of believing, but that, on the contrary, it ruins it.”
— Духовное сродство! Единство идеалов! — повторил он, издавая свой звук. — Но в таком случае незачем спать вместе (простите за грубость). А то вследствие единства идеалов люди ложатся спать вместе, — сказал он и нервно засмеялся.
“Permit me,” said the lawyer. “The facts contradict your words. We see that marriage exists, that all humanity—at least the larger portion—lives conjugally, and that many husbands and wives honestly end a long life together.”
— Но позвольте, — сказал адвокат, — факт противоречит тому, чтò вы говорите. Мы видим, что супружества существуют, что всё человечество или большинство его живет брачной жизнью, и многие честно проживают продолжительную брачную жизнь.
The nervous gentleman smiled ill-naturedly.
Седой господин опять засмеялся.
“And what then? You say that marriage is based upon love, and when I give voice to a doubt as to the existence of any other love than sensual love, you prove to me the existence of love by marriage. But in our day marriage is only a violence and falsehood.”
— То вы говорите, что брак основывается на любви, когда же я выражаю сомнение в существовании любви, кроме чувственной, вы мне доказываете существование любви тем, что существуют браки. Да брак-то в наше время один обман!
“No, pardon me,” said the lawyer. “I say only that marriages have existed and do exist.” “But how and why do they exist? They have existed, and they do exist, for people who have seen, and do see, in marriage something sacramental, a sacrament that is binding before God. For such people marriages exist, but to us they are only hypocrisy and violence. We feel it, and, to clear ourselves, we preach free love; but, really, to preach free love is only a call backward to the promiscuity of the sexes (excuse me, he said to the lady), the haphazard sin of certain raskolniks. The old foundation is shattered; we must build a new one, but we must not preach debauchery.” He grew so warm that all became silent, looking at him in astonishment. “And yet the transition state is terrible. People feel that haphazard sin is inadmissible. It is necessary in some way or other to regulate the sexual relations; but there exists no other foundation than the old one, in which nobody longer believes? People marry in the old fashion, without believing in what they do, and the result is falsehood, violence. When it is falsehood alone, it is easily endured. The husband and wife simply deceive the world by professing to live monogamically. If they really are polygamous and polyandrous, it is bad, but acceptable. But when, as often happens, the husband and the wife have taken upon themselves the obligation to live together all their lives (they themselves do not know why), and from the second month have already a desire to separate, but continue to live together just the same, then comes that infernal existence in which they resort to drink, in which they fire revolvers, in which they assassinate each other, in which they poison each other.”
— Нет-с, позвольте, — сказал адвокат, — я говорю только, что существовали и существуют браки. — Существуют. Да только отчего они существуют? Они существовали и существуют у тех людей, которые в браке видят нечто таинственное, таинство, которое обязывает перед Богом. У тех они существуют, а у нас их нет. У нас люди женятся, не видя в браке ничего, кроме совокупления, и выходит или обман или насилие. Когда обман, то это легче переносится. Муж и жена только обманывают людей, что они в единобрачии, а живут в многоженстве и в многомужестве. Это скверно, но еще идет; но когда, как это чаще всего бывает, муж и жена приняли на себя внешнее обязательство жить вместе всю жизнь и со второго месяца уж ненавидят друг друга, желают разойтись и всё-таки живут, тогда это выходит тот страшный ад, от которого спиваются, стреляются, убивают и отравляют себя и друг друга, — говорил он всё быстрее, не давая никому вставить слова и всё больше и больше разгорячаясь. Все молчали. Было неловко. — Да, без сомнения, бывают критические эпизоды в супружеской жизни, — сказал адвокат, желая прекратить неприлично горячий разговор. — Вы, как я вижу, узнали, кто я? — тихо и как будто спокойно сказал седой господин. — Нет, я не имею удовольствия. — Удовольствие небольшое. Я Позднышев, тот, с которым случился тот критический эпизод, на который вы намекаете, тот эпизод, что он жену убил, — сказал он, оглядывая быстро каждого из нас.
All were silent, but we felt ill at ease.
Никто не нашелся, что сказать, и все молчали.
“Yes, these critical episodes happen in marital life. For instance, there is the Posdnicheff affair,” said the lawyer, wishing to stop the conversation on this embarrassing and too exciting ground. “Have you read how he killed his wife through jealousy?” The lady said that she had not read it. The nervous gentleman said nothing, and changed color. “I see that you have divined who I am,” said he, suddenly, after a pause. “No, I have not had that pleasure.”
— Ну, всё равно, — сказал он, издавая свой звук. — Впрочем, извините! А!.. не буду стеснять вас. — Да нет, помилуйте... — сам не зная, что «помилуйте», сказал адвокат. Но Позднышев, не слушая его, быстро повернулся и ушел на свое место. Господин с дамой шептались. Я сидел рядом с Позднышевым и молчал, не умея придумать, что сказать. Читать было темно, и потому я закрыл глаза и притворился, что хочу заснуть. Так мы проехали молча до следующей станции. На станции этой господин с дамой перешли в другой вагон, о чем они переговаривались еще раньше с кондуктором. Приказчик устроился на лавочке и заснул. Позднышев же всё курил и пил заваренный еще на той станции чай. Когда я открыл глаза и взглянул на него, он вдруг с решительностью и раздражением обратился ко мне. — Вам, может быть, неприятно сидеть со мной, зная, кто я? Тогда я уйду. — О, нет, помилуйте.
“It is no great pleasure. I am Posdnicheff.” New silence. He blushed, then turned pale again.
— Ну, так не угодно ли? Только крепок. — Он налил мне чаю. — Они говорят... И всё лгут... — сказал он.
“What matters it, however?” said he. “Excuse me, I do not wish to embarrass you.” And he resumed his old seat.
— Вы про что? — спросил я. — Да всё про то же: про эту любовь ихнюю и про то, что это такое. Вы не хотите спать? — Совсем не хочу. — Так хотите, я вам расскажу, как я этой любовью самой был приведен к тому, что со мной было. — Да, если вам не тяжело. — Нет, мне тяжело молчать. Пейте ж чай. Или слишком крепок? Чай, действительно, был как пиво, но я выпил стакан. В это время прошел кондуктор. Он проводил его молча злыми глазами и начал только тогда, когда тот ушел.