“All marry in this way. And I did like the rest. If the young people who dream of the honeymoon only knew what a disillusion it is, and always a disillusion! I really do not know why all think it necessary to conceal it. “One day I was walking among the shows in Paris, when, attracted by a sign, I entered an establishment to see a bearded woman and a water-dog. The woman was a man in disguise, and the dog was an ordinary dog, covered with a sealskin, and swimming in a bath. It was not in the least interesting, but the Barnum accompanied me to the exit very courteously, and, in addressing the people who were coming in, made an appeal to my testimony. ‘Ask the gentleman if it is not worth seeing! Come in, come in! It only costs a franc!’ And in my confusion I did not dare to answer that there was nothing curious to be seen, and it was upon my false shame that the Barnum must have counted. “It must be the same with the persons who have passed through the abominations of the honeymoon. They do not dare to undeceive their neighbor. And I did the same. “The felicities of the honeymoon do not exist. On the contrary, it is a period of uneasiness, of shame, of pity, and, above all, of ennui,—of ferocious ennui. It is something like the feeling of a youth when he is beginning to smoke. He desires to vomit; he drivels, and swallows his drivel, pretending to enjoy this little amusement. The vice of marriage . . .” “What! Vice?” I said. “But you are talking of one of the most natural things.”
— Так все женятся, так и я женился, и начался хваленый медовый месяц. Ведь название-то одно какое подлое! — с злобой прошипел он. — Я ходил раз в Париже по всем зрелищам и зашел смотреть по вывеске женщину с бородой и водяную собаку. Оказалось, что это было больше ничего, как мужчина декольте в женском платье, и собака, засунутая в моржовую кожу и плавающая в ванне с водой. Всё было очень мало интересно; но когда я выходил, то меня учтиво провожал показыватель и, обращаясь к публике у входа, указывая на меня, говорил: «вот спросите господина, стоит ли смотреть? Заходите, заходите, по франку с человека!» Мне совестно было сказать, что смотреть не стоит, и показывающий, вероятно, рассчитывал на это. Так, вероятно, бывает и с теми, которые испытали всю мерзость медового месяца и не разочаровывают других. Я тоже не разочаровывал никого, но теперь не вижу, почему не говорить правду. Даже считаю, что необходимо говорить об этом правду. Неловко, стыдно, гадко, жалко и, главное, скучно, до невозможности скучно! Это нечто в роде того, что я испытывал, когда приучался курить, когда меня тянуло рвать и текли слюни, а я глотал их и делал вид, что мне очень приятно. Наслажденье от куренья, так же как и от этого, если будет, то будет потом: надо, чтоб супруги воспитали в себе этот порок, для того чтоб получить от него наслажденье. — Как порок? — сказал я. — Ведь вы говорите о самом естественном человеческом свойстве.
“Natural!” said he. “Natural! No, I consider on the contrary that it is against nature, and it is I, a perverted man, who have reached this conviction. What would it be, then, if I had not known corruption? To a young girl, to every unperverted young girl, it is an act extremely unnatural, just as it is to children. My sister married, when very young, a man twice her own age, and who was utterly corrupt. I remember how astonished we were the night of her wedding, when, pale and covered with tears, she fled from her husband, her whole body trembling, saying that for nothing in the world would she tell what he wanted of her.
— Естественном? — сказал он. — Естественном? Нет, я скажу вам напротив, что я пришел к убеждению, что это не... естественно. Да, совершенно не... естественно. Спросите у детей, спросите у неразвращенной девушки. Моя сестра очень молодая вышла замуж за человека вдвое старше ее и развратника. Я помню, как мы были удивлены в ночь свадьбы, когда она, бледная и в слезах, убежала от него и, трясясь всем телом, говорила, что она ни за что, ни за что, что она не может даже сказать того, чего он хотел от нее.
“You say natural? It is natural to eat; that is a pleasant, agreeable function, which no one is ashamed to perform from the time of his birth. No, it is not natural. A pure young girl wants one thing,—children. Children, yes, not a lover.” . . . “But,” said I, with astonishment, “how would the human race continue?”
Вы говорите: естественно! Естественно есть. И есть радостно, легко, приятно и не стыдно с самого начала; здесь же и мерзко, и стыдно, и больно. Нет, это неестественно! И девушка неиспорченная, я убедился, всегда ненавидит это. — Как же, — сказал я, — как же бы продолжался род человеческий? — Да вот как бы не погиб род человеческий! — сказал он злобно иронически, как бы ожидая этого знакомого ему и недобросовестного возражения. — Проповедуй воздержание от деторождения во имя того, чтобы английским лордам всегда можно было обжираться, — это можно. Проповедуй воздержание от деторождения во имя того, чтобы больше было приятности, — это можно; а заикнись только о том, чтобы воздерживаться от деторождения во имя нравственности, — батюшки, какой крик: род человеческий как бы не прекратился оттого, что десяток, другой хочет перестать быть свиньями. Впрочем, извините. Мне неприятен этот свет, можно закрыть? — сказал он, указывая на фонарь. Я сказал, что мне всё равно, и тогда он поспешно, как всё, что он делал, встал на сиденье и задернул шерстяной занавеской фонарь. — Всё-таки, — сказал я, — если бы все признали это для себя законом, род человеческий прекратился бы.
“But what is the use of its continuing?” he rejoined, vehemently. “What! What is the use? But then we should not exist.”
Он не сейчас ответил. — Вы говорите, род человеческий как будет продолжаться? — сказал он, усевшись опять против меня и широко раскрыв ноги и низко опершись на них локтями. — Зачем ему продолжаться, роду-то человеческому? — сказал он. — Как зачем? иначе бы нас не было.
“And why is it necessary that we should exist?”
— Да зачем нам быть?
“Why, to live, to be sure.”
— Как зачем? Да чтобы жить.
“And why live? The Schopenhauers, the Hartmanns, and all the Buddhists, say that the greatest happiness is Nirvana, Non-Life; and they are right in this sense,—that human happiness is coincident with the annihilation of ‘Self.’ Only they do not express themselves well. They say that Humanity should annihilate itself to avoid its sufferings, that its object should be to destroy itself. Now the object of Humanity cannot be to avoid sufferings by annihilation, since suffering is the result of activity. The object of activity cannot consist in suppressing its consequences. The object of Man, as of Humanity, is happiness, and, to attain it, Humanity has a law which it must carry out. This law consists in the union of beings. This union is thwarted by the passions. And that is why, if the passions disappear, the union will be accomplished. Humanity then will have carried out the law, and will have no further reason to exist.” “And before Humanity carries out the law?” “In the meantime it will have the sign of the unfulfilled law, and the existence of physical love. As long as this love shall exist, and because of it, generations will be born, one of which will finally fulfil the law. When at last the law shall be fulfilled, the Human Race will be annihilated. At least it is impossible for us to conceive of Life in the perfect union of people.”
— А жить зачем? Если нет цели никакой, если жизнь для жизни нам дана, незачем жить. И если так, то Шопенгауэры и Гартманы, да и все буддисты совершенно правы. Ну, а если есть цель жизни, то ясно, что жизнь должна прекратиться, когда достигнется цель. Так оно и выходит, — говорил он с видимым волнением, очевидно очень дорожа своей мыслью. — Так оно и выходит. Вы заметьте: если цель человечества — благо, добро, любовь, как хотите; если цель человечества есть то, что сказано в пророчествах, что все люди соединятся воедино любовью, что раскуют копья на серпы и т. д., то ведь достижению этой цели мешает что? Мешают страсти. Из страстей самая сильная и злая и упорная — половая, плотская любовь, и потому если уничтожатся страсти и последняя, самая сильная из них, плотская любовь, то пророчество исполнится, люди соединятся воедино, цель человечества будет достигнута, и ему незачем будет жить. Пока же человечество живет, перед ним стоит идеал и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы как можно утонченнее пользоваться удовольствиями половой страсти, а идеал добра, достигаемый воздержанием и чистотою. К нему всегда стремились и стремятся люди. И посмотрите, что выходит. Выходит, что плотская любовь — это спасительный клапан. Не достигло теперь живущее поколение человечества цели, то не достигло оно только потому, что в нем есть страсти, и сильнейшая из них — половая. А есть половая страсть, есть новое поколение, стало быть, и есть возможность достижения цели в следующем поколении. Не достигло и то, опять следующее, и так до тех пор, пока не достигается цель, не исполнится пророчество, не соединятся люди воедино. А то ведь что бы вышло? Если допустить, что Бог сотворил людей для достижения известной цели, и сотворил бы их или смертными, без половой страсти, или вечными. Если бы они были смертны, но без половой страсти, то вышло бы что? То, что они пожили бы и, не достигнув цели, умерли бы; а чтобы достигнуть цели, Богу надо бы сотворять новых людей. Если же бы они были вечны, то положим (хотя это и труднее тем же людям, а не новым поколениям исправлять ошибки и приближаться к совершенству), положим, они бы достигли после многих тысяч лет цели, но тогда зачем же они? Куда ж их деть? Именно так, как есть, лучше всего... Но, может быть, вам не нравится эта форма выражения, и вы эволюционист? То и тогда выходит то же самое. Высшая порода животных — людская, для того чтобы удержаться в борьбе с другими животными, должна сомкнуться воедино, как рой пчел, а не бесконечно плодиться; должна так же, как пчелы, воспитывать бесполых, т. е. опять должна стремиться к воздержанию, а никак не к разжиганию похоти, к чему направлен весь строй нашей жизни. — Он помолчал. — Род человеческий прекратится? Да неужели кто-нибудь, как бы он ни смотрел на мир, может сомневаться в этом? Ведь это так же несомненно, как смерть. Ведь по всем учениям церковным придет конец мира и по всем учениям научным неизбежно то же самое. Так что же странного, что по учению нравственному выходит то же самое? Он долго молчал после этого, выпил еще чаю, докурил папироску и, достав из мешка новые, положил их в свою старую запачканную папиросочницу. — Я понимаю вашу мысль, — сказал я, — нечто подобное утверждают шекеры. — Да, да, и они правы, — сказал он. — Половая страсть, как бы она ни была обставлена, есть зло, страшное зло, с которым надо бороться, а не поощрять, как у нас. Слова Евангелия о том, что смотрящий на женщину с вожделением уже прелюбодействовал с нею, относятся не к одним чужим женам, а именно — и главное — к своей жене.