“Strange theory!” cried I. “Strange in what? According to all the doctrines of the Church, the world will have an end. Science teaches the same fatal conclusions. Why, then, is it strange that the same thing should result from moral Doctrine? ‘Let those who can, contain,’ said Christ. And I take this passage literally, as it is written. That morality may exist between people in their worldly relations, they must make complete chastity their object. In tending toward this end, man humiliates himself. When he shall reach the last degree of humiliation, we shall have moral marriage.
— В нашем же мире как раз обратное: если человек еще думал о воздержании, будучи холостым, то, женившись, всякий считает, что теперь воздержание уже не нужно. Ведь эти отъезды после свадьбы, уединения, в которые с разрешения родителей отправляются молодые, ведь это не что иное, как разрешение на разврат.
“But if man, as in our society, tends only toward physical love, though he may clothe it with pretexts and the false forms of marriage, he will have only permissible debauchery, he will know only the same immoral life in which I fell and caused my wife to fall, a life which we call the honest life of the family. Think what a perversion of ideas must arise when the happiest situation of man, liberty, chastity, is looked upon as something wretched and ridiculous. The highest ideal, the best situation of woman, to be pure, to be a vestal, a virgin, excites fear and laughter in our society. How many, how many young girls sacrifice their purity to this Moloch of opinion by marrying rascals that they may not remain virgins,—that is, superiors! Through fear of finding themselves in that ideal state, they ruin themselves. “But I did not understand formerly, I did not understand that the words of the Gospel, that ‘he who looks upon a woman to lust after her has already committed adultery,’ do not apply to the wives of others, but notably and especially to our own wives. I did not understand this, and I thought that the honeymoon and all of my acts during that period were virtuous, and that to satisfy one’s desires with his wife is an eminently chaste thing. Know, then, that I consider these departures, these isolations, which young married couples arrange with the permission of their parents, as nothing else than a license to engage in debauchery. “I saw, then, in this nothing bad or shameful, and, hoping for great joys, I began to live the honeymoon. And very certainly none of these joys followed. But I had faith, and was determined to have them, cost what they might. But the more I tried to secure them, the less I succeeded. All this time I felt anxious, ashamed, and weary. Soon I began to suffer. I believe that on the third or fourth day I found my wife sad and asked her the reason. I began to embrace her, which in my opinion was all that she could desire. She put me away with her hand, and began to weep.
Но нравственный закон сам за себя отплачивает, когда нарушаешь его. Сколько я ни старался устроить себе медовый месяц, ничего не выходило. Всё время было гадко, стыдно и скучно. Но очень скоро стало еще мучительно тяжело. Началось это очень скоро. Кажется, на третий или на четвертый день я застал жену скучною, стал спрашивать, о чем, стал обнимать ее, что, по-моему, было всё, чего она могла желать, а она отвела мою руку и заплакала.
“At what? She could not tell me. She was filled with sorrow, with anguish. Probably her tortured nerves had suggested to her the truth about the baseness of our relations, but she found no words in which to say it. I began to question her; she answered that she missed her absent mother. It seemed to me that she was not telling the truth. I sought to console her by maintaining silence in regard to her parents. I did not imagine that she felt herself simply overwhelmed, and that her parents had nothing to do with her sorrow. She did not listen to me, and I accused her of caprice. I began to laugh at her gently. She dried her tears, and began to reproach me, in hard and wounding terms, for my selfishness and cruelty.
О чем? Она не умела сказать. Но ей было грустно, тяжело. Вероятно, ее измученные нервы подсказали ей истину о гадости наших сношений; но она не умела сказать. Я стал допрашивать, она что-то сказала, что ей грустно без матери. Мне показалось, что это неправда. Я стал уговаривать ее, промолчав о матери. Я не понял, что ей просто было тяжело, а мать была только отговорка. Но она тотчас же обиделась за то, что я умолчал о матери, как будто не поверив ей. Она сказала мне, что видит, что я не люблю ее. Я упрекнул ее в капризе, и вдруг лицо ее совсем изменилось, вместо грусти выразилось раздражение, и она самыми ядовитыми словами начала упрекать меня в эгоизме и жестокости.
“I looked at her. Her whole face expressed hatred, and hatred of me. I cannot describe to you the fright which this sight gave me. ‘How? What?’ thought I, ‘love is the unity of souls, and here she hates me? Me? Why? But it is impossible! It is no longer she!’
Я взглянул на нее. Всё лицо ее выражало полнейшую холодность и враждебность, ненависть почти ко мне. Помню, как я ужаснулся, увидав это. Как? что? думал я. Любовь — союз душ, и вместо этого вот что! Да не может быть, да это не она!
“I tried to calm her. I came in conflict with an immovable and cold hostility, so that, having no time to reflect, I was seized with keen irritation. We exchanged disagreeable remarks. The impression of this first quarrel was terrible. I say quarrel, but the term is inexact. It was the sudden discovery of the abyss that had been dug between us. Love was exhausted with the satisfaction of sensuality. We stood face to face in our true light, like two egoists trying to procure the greatest possible enjoyment, like two individuals trying to mutually exploit each other.
Я попробовал было смягчить ее, но наткнулся на такую непреодолимую стену холодной, ядовитой враждебности, что не успел я оглянуться, как раздражение захватило и меня, и мы наговорили друг другу кучу неприятностей. Впечатление этой первой ссоры было ужасно. Я называл зто ссорой, но это была не ссора, а это было только обнаружение той пропасти, которая в действительности была между нами. Влюбленность истощилась удовлетворением чувственности, и остались мы друг против друга в нашем действительном отношении друг к другу, т. е. два совершенно чуждые друг другу эгоиста, желающие получить себе как можно больше удовольствия один через другого.
“So what I called our quarrel was our actual situation as it appeared after the satisfaction of sensual desire. I did not realize that this cold hostility was our normal state, and that this first quarrel would soon be drowned under a new flood of the intensest sensuality. I thought that we had disputed with each other, and had become reconciled, and that it would not happen again. But in this same honeymoon there came a period of satiety, in which we ceased to be necessary to each other, and a new quarrel broke out.
Я называл ссорой то, что произошло между нами; но это была не ссора, а это было только вследствие прекращения чувственности обнаружившееся наше действительное отношение друг к другу. Я не понимал, что это холодное и враждебное отношение было нашим нормальным отношением, не понимал этого потому, что это враждебное отношение в первое время очень скоро опять закрылось от нас вновь поднявшеюся перегонной чувственностью, т. е. влюблением. И я подумал, что мы поссорились и помирились, и что больше этого уже не будет. Но в этот же первый медовый месяц очень скоро наступил опять период пресыщения, опять мы перестали быть нужными друг другу, и произошла опять ссора. Вторая ссора эта поразила меня еще больнее, чем первая.
“It became evident that the first was not a matter of chance. ‘It was inevitable,’ I thought. This second quarrel stupefied me the more, because it was based on an extremely unjust cause. It was something like a question of money,—and never had I haggled on that score; it was even impossible that I should do so in relation to her. I only remember that, in answer to some remark that I made, she insinuated that it was my intention to rule her by means of money, and that it was upon money that I based my sole right over her. In short, something extraordinarily stupid and base, which was neither in my character nor in hers.
Стало быть, первая не была случайностью, а это так и должно быть и так и будет, думал я. Вторая ссора тем более поразила меня, что она возникла по самому невозможному поводу. Что-то такое из-за денег, которых я никогда не жалел и уж никак не мог жалеть для жены. Помню только, что она так как-то повернула дело, что какое-то мое замечание оказалось выражением моего желания властвовать над ней через деньги, на которых я утверждал будто бы свое исключительное право, что-то невозможное, глупое, подлое, несвойственное ни мне ни ей.
“I was beside myself. I accused her of indelicacy. She made the same accusation against me, and the dispute broke out. In her words, in the expression of her face, of her eyes, I noticed again the hatred that had so astonished me before. With a brother, friends, my father, I had occasionally quarrelled, but never had there been between us this fierce spite. Some time passed. Our mutual hatred was again concealed beneath an access of sensual desire, and I again consoled myself with the reflection that these scenes were reparable faults.
Я раздражился, стал упрекать ее в неделикатности, она меня, — и пошло опять. И в словах и в выражении ее лица и глаз я увидал опять ту же, прежде так поразившую меня, жестокую, холодную враждебность. С братом, с приятелями, с отцом, я помню, я ссорился, но никогда между нами не было той особенной, ядовитой злобы, которая была тут. Но прошло несколько времени, и опять эта взаимная ненависть скрылась под влюбленностью, т. е. чувственностью, и я еще утешался мыслью, что эти две ссоры были ошибки, которые можно исправить.
“But when they were repeated a third and a fourth time, I understood that they were not simply faults, but a fatality that must happen again. I was no longer frightened, I was simply astonished that I should be precisely the one to live so uncomfortably with my wife, and that the same thing did not happen in other households. I did not know that in all households the same sudden changes take place, but that all, like myself, imagine that it is a misfortune exclusively reserved for themselves alone, which they carefully conceal as shameful, not only to others, but to themselves, like a bad disease. “That was what happened to me. Begun in the early days, it continued and increased with characteristics of fury that were ever more pronounced. At the bottom of my soul, from the first weeks, I felt that I was in a trap, that I had what I did not expect, and that marriage is not a joy, but a painful trial. Like everybody else, I refused to confess it (I should not have confessed it even now but for the outcome). Now I am astonished to think that I did not see my real situation. It was so easy to perceive it, in view of those quarrels, begun for reasons so trivial that afterwards one could not recall them.
Но вот наступила третья, четвертая ссора, и я понял, что это не случайность, а что это так должно быть, так и будет, и я ужаснулся тому, что предстоит мне. При этом мучала меня еще та ужасная мысль, что это один я только так дурно, непохоже на то, что я ожидал, живу с женой, тогда как в других супружествах этого не бывает. Я не знал еще тогда, что это общая участь, но что все так же, как я, думают, что это их исключительное несчастье, скрывают это исключительное, постыдное свое несчастие не только от других, но и от самих себя, сами себе не признаются в этом. Началось с первых дней и продолжалось всё время и всё усиливаясь и ожесточаясь. В глубине души я с первых же недель почувствовал, что я попался, что вышло не то, чего я ожидал, что женитьба не только не счастье, но нечто очень тяжелое, но я, как и все, не хотел признаться себе (я бы не признался себе и теперь, если бы не конец) и скрывал не только от других, но от себя. Теперь я удивляюсь, как я не видал своего настоящего положения. Его можно бы уже видеть потому, что ссоры начинались из таких поводов, что невозможно бывало после, когда они кончались, вспомнить из-за чего.
“Just as it often happens among gay young people that, in the absence of jokes, they laugh at their own laughter, so we found no reasons for our hatred, and we hated each other because hatred was naturally boiling up in us. More extraordinary still was the absence of causes for reconciliation.
Рассудок не поспевал подделать под постоянно существующую враждебность друг к другу достаточных поводов. Но еще поразительнее была недостаточность предлогов примиренья.
“Sometimes words, explanations, or even tears, but sometimes, I remember, after insulting words, there tacitly followed embraces and declarations. Abomination! Why is it that I did not then perceive this baseness?”
Иногда бывали слова, объяснения, даже слезы, но иногда... ох! гадко и теперь вспомнить — после самых жестоких слов друг другу вдруг молча взгляды, улыбки, поцелуи, объятия... Фу, мерзость! Как я мог не видеть всей гадости этого тогда...