“So we lived in the city. In the city the wretched feel less sad. One can live there a hundred years without being noticed, and be dead a long time before anybody will notice it. People have no time to inquire into your life. All are absorbed. Business, social relations, art, the health of children, their education. And there are visits that must be received and made; it is necessary to see this one, it is necessary to hear that one or the other one. In the city there are always one, two, or three celebrities that it is indispensable that one should visit. “Now one must care for himself, or care for such or such a little one, now it is the professor, the private tutor, the governesses, . . . and life is absolutely empty. In this activity we were less conscious of the sufferings of our cohabitation. Moreover, in the first of it, we had a superb occupation,—the arrangement of the new dwelling, and then, too, the moving from the city to the country, and from the country to the city.
— Да, я всё увлекаюсь, — начал он. — Много я передумал, на многое я смотрю по-иному, и всё это хочется сказать. Ну, и стали жить в городе. В городе несчастным людям жить лучше. В городе человек может прожить сто лет и не хватиться того, что он давно умер и сгнил. Разбираться с самим собой некогда, всё занято. Дела, общественные отношения, здоровье, искусства, здоровье детей, их воспитанье. То надо принимать тех и этих, ехать к тем и этим; то надо посмотреть эту, послушать этого или эту. Ведь в городе во всякий данный момент есть одна, а то сразу две, три знаменитости, которые нельзя никак пропустить. То надо лечить себя, того или этого, то учителя, репетиторы, гувернантки, a жизнь пустым-пустешенька. Ну, так мы и жили и меньше чувствовали боль от сожития. Кроме того, первое время было чудесное занятие — устройства в новом городе, на новой квартире, и еще занятие — переездов из города в деревню и из деревни в город.
“Thus we spent a winter. The following winter an incident happened to us which passed unnoticed, but which was the fundamental cause of all that happened later. My wife was suffering, and the rascals (the doctors) would not permit her to conceive a child, and taught her how to avoid it. I was profoundly disgusted. I struggled vainly against it, but she insisted frivolously and obstinately, and I surrendered. The last justification of our life as wretches was thereby suppressed, and life became baser than ever. “The peasant and the workingman need children, and hence their conjugal relations have a justification. But we, when we have a few children, have no need of any more. They make a superfluous confusion of expenses and joint heirs, and are an embarrassment. Consequently we have no excuses for our existence as wretches, but we are so deeply degraded that we do not see the necessity of a justification. The majority of people in contemporary society give themselves up to this debauchery without the slightest remorse. We have no conscience left, except, so to speak, the conscience of public opinion and of the criminal code. But in this matter neither of these consciences is struck. There is not a being in society who blushes at it. Each one practices it,—X, Y, Z, etc. What is the use of multiplying beggars, and depriving ourselves of the joys of social life? There is no necessity of having conscience before the criminal code, or of fearing it: low girls, soldiers’ wives who throw their children into ponds or wells, these certainly must be put in prison. But with us the suppression is effected opportunely and properly.
Прожили одну зиму, и в другую зиму случилось еще следующее никому незаметное, кажущееся ничтожным обстоятельство, но такое, которое и произвело всё то, что произошло. Она была нездорова, и мерзавцы не велели ей рожать и научили средству. Мне это было отвратительно. Я боролся против этого, но она с легкомысленным упорством настояла на своем, и я покорился; последнее оправдание свиной жизни — дети — было отнято, и жизнь стала еще гаже. Мужику, работнику, дети нужны, хотя и трудно ему выкормить, но они ему нужны, и потому его супружеские отношения имеют оправдание. Нам же, людям, имеющим детей, еще дети не нужны, они — лишняя забота, расход, сонаследники, они тягость. И оправдания свиной жизни для нас уж нет никакого. Или мы искусственно избавляемся от детей или смотрим на детей как на несчастье, последствие неосторожности, что еще гаже. Оправданий нет. Но мы так нравственно пали, что мы даже не видим надобности в оправдании. Большинство теперешнего образованного мира предается этому разврату без малейшего угрызения совести. Нечему угрызать, потому что совести в нашем быту нет никакой, кроме, если можно так назвать, совести общественного мнения и уголовного закона. А тут и та и другая не нарушаются: совеститься перед обществом нечего, все это делают: и Марья Павловна и Иван Захарыч. А то что ж разводить нищих или лишать себя возможности общественной жизни? Совеститься перед уголовным законом или бояться его тоже нечего. Это безобразные девки и солдатки бросают детей в пруды и колодцы; тех, понятно, надо сажать в тюрьму, а у нас всё делается своевременно и чисто.
“Thus we passed two years more. The method prescribed by the rascals had evidently succeeded. My wife had grown stouter and handsomer. It was the beauty of the end of summer. She felt it, and paid much attention to her person. She had acquired that provoking beauty that stirs men. She was in all the brilliancy of the wife of thirty years, who conceives no children, eats heartily, and is excited. The very sight of her was enough to frighten one. She was like a spirited carriage-horse that has long been idle, and suddenly finds itself without a bridle. As for my wife, she had no bridle, as for that matter, ninety-nine hundredths of our women have none.”
Так прожили мы еще два года. Средство мерзавцев, очевидно, начинало действовать; она физически раздобрела и похорошела, как последняя красота лета. Она чувствовала это и занималась собой. В ней сделалась какая-то вызывающая красота, беспокоющая людей. Она была во всей силе тридцатилетней нерожающей, раскормленной и раздраженной женщины. Вид ее наводил беспокойство. Когда она проходила между мужчинами, она притягивала к себе их взгляды. Она была как застоявшаяся, раскормленная запряженная лошадь, с которой сняли узду. Узды не было никакой, как нет никакой у 0,99 наших женщин. И я чувствовал это, и мне было страшно.