Posdnicheff’s face had become transformed; his eyes were pitiable; their expression seemed strange, like that of another being than himself; his moustache and beard turned up toward the top of his face; his nose was diminished, and his mouth enlarged, immense, frightful. “Yes,” he resumed “she had grown stouter since ceasing to conceive, and her anxieties about her children began to disappear. Not even to disappear. One would have said that she was waking from a long intoxication, that on coming to herself she had perceived the entire universe with its joys, a whole world in which she had not learned to live, and which she did not understand. “‘If only this world shall not vanish! When time is past, when old age comes, one cannot recover it.’ Thus, I believe, she thought, or rather felt. Moreover, she could neither think nor feel otherwise. She had been brought up in this idea that there is in the world but one thing worthy of attention,—love. In marrying, she had known something of this love, but very far from everything that she had understood as promised her, everything that she expected. How many disillusions! How much suffering! And an unexpected torture,—the children! This torture had told upon her, and then, thanks to the obliging doctor, she had learned that it is possible to avoid having children. That had made her glad. She had tried, and she was now revived for the only thing that she knew,—for love. But love with a husband polluted by jealousy and ill-nature was no longer her ideal. She began to think of some other tenderness; at least, that is what I thought. She looked about her as if expecting some event or some being. I noticed it, and I could not help being anxious. “Always, now, it happened that, in talking with me through a third party (that is, in talking with others, but with the intention that I should hear), she boldly expressed,—not thinking that an hour before she had said the opposite,—half joking, half seriously, this idea that maternal anxieties are a delusion; that it is not worth while to sacrifice one’s life to children. When one is young, it is necessary to enjoy life. So she occupied herself less with the children, not with the same intensity as formerly, and paid more and more attention to herself, to her face,—although she concealed it,—to her pleasures, and even to her perfection from the worldly point of view. She began to devote herself passionately to the piano, which had formerly stood forgotten in the corner. There, at the piano, began the adventure.
Он вдруг приподнялся и пересел к самому окну. — Извините меня, — проговорил он и, устремив глаза в окно, молча просидел так минуты три. Потом он тяжело вздохнул и опять сел против меня. Лицо его стало совсем другое, глаза жалкие, и какая-то странная почти улыбка морщила его губы. — Я устал немножко, но я расскажу. Еще времени много, не рассветало еще. Да-с, — начал он опять, закурив папиросу. — Она пополнела с тех пор, как перестала рожать, и болезнь эта — страдание вечное о детях — стала проходить; не то что проходить, но она как будто очнулась от пьянства, опомнилась и увидала, что есть целый мир Божий с его радостями, про который она забыла, но в котором она жить не умела, мир Божий, которого она совсем не понимала. «Как бы не пропустить! Уйдет время, не воротишь!» Так мне представляется, что она думала или скорее чувствовала, да и нельзя ей было думать и чувствовать иначе: ее воспитали в том, что есть в мире только одно достойное внимания — любовь. Она вышла замуж, получила кое-что из этой любви, но не только далеко не то, что обещалось, что ожидалось, но и много разочарований, страданий и тут же неожиданную муку — детей! Мука эта истомила ее. И вот, благодаря услужливым докторам, она узнала, что можно обойтись и без детей. Она обрадовалась, испытала это и ожила опять для одного того, что она знала, — для любви. Но любовь с огаженным и ревностью и всякой злостью мужем была уже не то. Ей стала представляться какая-то другая, чистенькая, новенькая любовь, по крайней мере я так думал про нее. И вот она стала оглядываться, как будто ожидая чего-то. Я видел это и не мог не тревожиться. Сплошь да рядом стало случаться то, что она, как и всегда, разговаривая со мной через посредство других, т. е. говоря с посторонними, но обращая речь ко мне, выражала смело, совсем не думая о том, что она час тому назад говорила противоположное, выражала полусерьезно, что материнская забота — это обман, что не стоит того — отдавать свою жизнь детям, когда есть молодость и можно наслаждаться жизнью. Она занималась детьми меньше, не с таким отчаянием, как прежде, но больше и больше занималась собой, своей наружностью, хотя она и скрывала это, и своими удовольствиями и даже усовершенствованием себя. Она опять с увлечением взялась за фортепиано, которое прежде было совершенно брошено. С этого всё и началось. Он опять повернулся к окну устало смотревшими глазами, но тотчас же опять, видимо сделав над собою усилие, продолжал:
“He was a bad man in my eyes, and not because he has played such an important rôle in my life, but because he was really such. For the rest, from the fact that he was bad, we must conclude that he was irresponsible. He was a musician, a violinist. Not a professional musician, but half man of the world, half artist. His father, a country proprietor, was a neighbor of my father’s. The father had become ruined, and the children, three boys, were all sent away. Our man, the youngest, was sent to his godmother at Paris. There they placed him in the Conservatory, for he showed a taste for music. He came out a violinist, and played in concerts.” On the point of speaking evil of the other, Posdnicheff checked himself, stopped, and said suddenly: “In truth, I know not how he lived. I only know that that year he came to Russia, and came to see me. Moist eyes of almond shape, smiling red lips, a little moustache well waxed, hair brushed in the latest fashion, a vulgarly pretty face,—what the women call ‘not bad,’—feebly built physically, but with no deformity; with hips as broad as a woman’s; correct, and insinuating himself into the familiarity of people as far as possible, but having that keen sense that quickly detects a false step and retires in reason,—a man, in short, observant of the external rules of dignity, with that special Parisianism that is revealed in buttoned boots, a gaudy cravat, and that something which foreigners pick up in Paris, and which, in its peculiarity and novelty, always has an influence on our women. In his manners an external and artificial gayety, a way, you know, of referring to everything by hints, by unfinished fragments, as if everything that one says you knew already, recalled it, and could supply the omissions. Well, he, with his music, was the cause of all. “At the trial the affair was so represented that everything seemed attributable to jealousy. It is false,—that is, not quite false, but there was something else. The verdict was rendered that I was a deceived husband, that I had killed in defence of my sullied honor (that is the way they put it in their language), and thus I was acquitted. I tried to explain the affair from my own point of view, but they concluded that I simply wanted to rehabilitate the memory of my wife. Her relations with the musician, whatever they may have been, are now of no importance to me or to her. The important part is what I have told you. The whole tragedy was due to the fact that this man came into our house at a time when an immense abyss had already been dug between us, that frightful tension of mutual hatred, in which the slightest motive sufficed to precipitate the crisis. Our quarrels in the last days were something terrible, and the more astonishing because they were followed by a brutal passion extremely strained. If it had not been he, some other would have come. If the pretext had not been jealousy, I should have discovered another. I insist upon this point,—that all husbands who live the married life that I lived must either resort to outside debauchery, or separate from their wives, or kill themselves, or kill their wives as I did. If there is any one in my case to whom this does not happen, he is a very rare exception, for, before ending as I ended, I was several times on the point of suicide, and my wife made several attempts to poison herself.”
— Дрянной он был человечек, на мои глаза, на мою оценку. И не потому, какое он значение получил в моей жизни, а потому, что он действительно был такой. Впрочем, то, что он был плох, служило только доказательством того, как невменяема была она. Не он, так другой, это должно было быть. — Он опять замолчал. — Да-с, это был музыкант, скрипач; не профессиональный музыкант, а полупрофессиональный, полуобщественный человек. Отец его — помещик, сосед моего отца. Он — отец — разорился, и дети — три было мальчика — все устроились; один только, меньшой этот, отдан был к своей крестной матери в Париж. Там его отдали в консерваторию, потому что был талант к музыке, и он вышел оттуда скрипачом и играл в концертах. Человек он был... — Очевидно, желая сказать что-то дурное про него, он воздержался и быстро сказал: — Ну, уж там я не знаю, как он жил, знаю только, что в этот год он явился в Россию и явился ко мне. Миндалевидные влажные глаза, красные улыбающиеся губы, нафиксатуаренные усики, прическа последняя, модная, лицо пошло-хорошенькое, то, что женщины называют недурен, сложения слабого, хотя и не уродливого, с особенно развитым задом, как у женщины, как у готтентотов, говорят. Они, говорят, тоже музыкальны. Лезущий в фамильярность насколько возможно, но чуткий и всегда готовый остановиться при малейшем отпоре, с соблюдением внешнего достоинства и с тем особенным парижским оттенком ботинок с пуговками и ярких цветов галстука и другого, что усвоивают себе иностранцы в Париже, и что по своей особенности, новизне, всегда действует на женщин. В манерах деланная, внешняя веселость. Манера, знаете, про всё говорить намёками и отрывками, как будто вы всё это знаете, помните и можете сами дополнить. Вот он-то с своей музыкой был причиной всего. Ведь на суде было представлено дело так, что всё случилось из ревности. Ничуть не бывало, т. е. не то, что ничуть не бывало, а то, да не то. На суде так и решено было, что я обманутый муж, и что я убил, защищая свою поруганную честь (так ведь это называется по-ихнему). И от этого меня оправдали. Я на суде старался выяснить смысл дела, но они понимали так, что я хочу реабилитировать честь жены. Отношения ее с этим музыкантом, какие бы они ни были, для меня это не имеет смысла, да и для нее тоже. Имеет же смысл то, что я вам рассказал, т. е. мое свинство. Всё произошло оттого, что между нами была та страшная пучина, о которой я вам говорил, то страшное напряжение взаимной ненависти друг к другу, при которой первого повода было достаточно для произведения кризиса. Ссоры между нами становились в последнее время чем-то страшным и были особенно поразительны, сменяясь тоже напряженной животной страстностью. Если бы явился не он, то другой бы явился. Если бы не предлог ревности, то другой. Я настаиваю на том, что все мужья, живущие так, как я жил, должны или распутничать, или разойтись, или убить самих себя или своих жен, как я сделал. Если с кем этого не случилось, то это особенно редкое исключение. Я ведь, прежде чем кончить, как я кончил, был несколько раз на краю самоубийства, а она тоже отравлялась.