“In order that you may understand me, I must tell you how this happened. We were living along, and all seemed well. Suddenly we began to talk of the children’s education. I do not remember what words either of us uttered, but a discussion began, reproaches, leaps from one subject to another. ‘Yes, I know it. It has been so for a long time.’ . . . ‘You said that.’ . . . ‘No, I did not say that.’ . . . ‘Then I lie?’ etc. “And I felt that the frightful crisis was approaching when I should desire to kill her or else myself. I knew that it was approaching; I was afraid of it as of fire; I wanted to restrain myself. But rage took possession of my whole being. My wife found herself in the same condition, perhaps worse. She knew that she intentionally distorted each of my words, and each of her words was saturated with venom. All that was dear to me she disparaged and profaned. The farther the quarrel went, the more furious it became. I cried, ‘Be silent,’ or something like that. “She bounded out of the room and ran toward the children. I tried to hold her back to finish my insults. I grasped her by the arm, and hurt her. She cried: ‘Children, your father is beating me.’ I cried: ‘Don’t lie.’ She continued to utter falsehoods for the simple purpose of irritating me further. ‘Ah, it is not the first time,’ or something of that sort. The children rushed toward her and tried to quiet her. I said: ‘Don’t sham.’ She said: ‘You look upon everything as a sham. You would kill a person and say he was shamming. Now I understand you. That is what you want to do.’ ‘Oh, if you were only dead!’ I cried. “I remember how that terrible phrase frightened me. Never had I thought that I could utter words so brutal, so frightful, and I was stupefied at what had just escaped my lips. I fled into my private apartment. I sat down and began to smoke. I heard her go into the hall and prepare to go out. I asked her: ‘Where are you going? She did not answer. ‘Well, may the devil take you!’ said I to myself, going back into my private room, where I lay down again and began smoking afresh. Thousands of plans of vengeance, of ways of getting rid of her, and how to arrange this, and act as if nothing had happened,—all this passed through my head. I thought of these things, and I smoked, and smoked, and smoked. I thought of running away, of making my escape, of going to America. I went so far as to dream how beautiful it would be, after getting rid of her, to love another woman, entirely different from her. I should be rid of her if she should die or if I should get a divorce, and I tried to think how that could be managed. I saw that I was getting confused, but, in order not to see that I was not thinking rightly, I kept on smoking.
— Да, это так было, и недолго перед тем. Жили мы как будто в перемирьи, и нет никаких причин нарушать его; вдруг начинается разговор о том, что такая-то собака на выставке получила медаль, говорю я. Она говорит: «не медаль, а похвальный отзыв». Начинается спор. Начинается перепрыгиванье с одного предмета на другой, попреки: «ну, да это давно известно, всегда так: ты сказал...», — «нет, я не говорил», — «стало быть, я лгу!..» Чувствуешь, что вот-вот начнется та страшная ссора, при которой хочется себя или ее убить. Знаешь, что сейчас начнется, и боишься этого, как огня, и потому хотел бы удержаться, но злоба охватывает всё твое существо. Она в том же, еще худшем положении, нарочно перетолковывает всякое твое слово, придавая ему ложное значение; каждое же ее слово пропитано ядом; где только она знает, чтò мне больное всего, туда-то она и колет. Дальше, больше. Я кричу: «молчи!» или что-то в этом роде. Она выскакивает из комнаты, бежит в детскую. Я стараюсь удержать ее, чтобы договорить и доказать, и схватываю ее за руку. Она прикидывается, что сделал ей больно, и кричит: «дети, ваш отец бьет меня!» Я кричу: «не лги!» — «Ведь это уж не в первый раз!» кричит она, или что-нибудь подобное. Дети бросаются к ней. Она успокаивает их. Я говорю: «не притворяйся!» Она говорит: «для тебя всё притворство; ты убьешь человека и будешь говорить, что он притворяется. Теперь я поняла тебя. Ты этого-то и хочешь!» — «О, хоть бы ты издохла!» кричу я. Помню я, как ужаснули меня эти страшные слова. Я никак не ожидал, чтобы я мог сказать такие страшные, грубые слова, и удивляюсь тому, что они могли выскочить из меня. Я кричу эти страшные слова и убегаю в кабинет, сажусь и курю. Слышу, что она выходит в переднюю и собирается уезжать. Я спрашиваю, куда. Она не отвечает. «Ну, и чорт с ней», говорю я себе, возвращаюсь в кабинет, опять ложусь и курю. Тысячи разных планов о том, как отомстить ей и избавиться от нее и как поправить всё это и сделать так, как будто бы ничего не было, приходят мне в голову. Я всё это думаю и курю, курю, курю. Думаю убежать от нее, скрыться, уехать в Америку. Дохожу до того, что мечтаю о том, как я избавлюсь от нее, и как это будет прекрасно, как сойдусь с другой, прекрасной женщиной, совсем новой. Избавлюсь тем, что она умрет, или тем, что разведусь, и придумываю, как это сделать. Вижу, что я путаюсь, что я не то думаю, что нужно, но и для того, чтобы не видеть, что я не то думаю, что нужно, для этого то курю.
“And the life of the house went on as usual. The children’s teacher came and asked: ‘Where is Madame? When will she return?’ “The servants asked if they should serve the tea. I entered the dining-room. The children, Lise, the eldest girl, looked at me with fright, as if to question me, and she did not come. The whole evening passed, and still she did not come. Two sentiments kept succeeding each other in my soul,—hatred of her, since she tortured myself and the children by her absence, but would finally return just the same, and fear lest she might return and make some attempt upon herself. But where should I look for her? At her sister’s? It seemed so stupid to go to ask where one’s wife is. Moreover, may God forbid, I hoped, that she should be at her sister’s! If she wishes to torment any one, let her torment herself first. And suppose she were not at her sister’s. “Suppose she were to do, or had already done, something. “Eleven o’clock, midnight, one o’clock. . . . I did not sleep. I did not go to my chamber. It is stupid to lie stretched out all alone, and to wait. But in my study I did not rest. I tried to busy myself, to write letters, to read. Impossible! I was alone, tortured, wicked, and I listened. Toward daylight I went to sleep. I awoke. She had not returned. Everything in the house went on as usual, and all looked at me in astonishment, questioningly. The children’s eyes were full of reproach for me. “And always the same feeling of anxiety about her, and of hatred because of this anxiety.
А жизнь дома идет. Приходит гувернантка, спрашивает: «где madame? когда вернется?» Лакей спрашивает, подавать ли чай. Прихожу в столовую; дети, в особенности старшая Лиза, которая уж понимает, вопросительно и недоброжелательно смотрят на меня. Пьем молча чай. Ее всё нет. Проходит весь вечер, ее нет, и два чувства сменяются в душе: злоба к ней за то, что она мучает меня и всех детей своим отсутствием, которое кончится же тем, что она приедет, и страх того, что она не приедет и что-нибудь сделает над собой. Я бы поехал за ней. Но где искать ее? У сестры? Но это глупо приехать спрашивать. Да и Бог с ней; если она хочет мучать, пускай сама мучается. А то ведь она этого и ждет. И в следующий раз будет еще хуже. А что как она не у сестры, а что-нибудь делает или уже сделала над собой?.. Одиннадцать, двенадцать, час. Не иду в спальню, глупо одному там лежать и ждать, и тут не ложусь. Хочу чем-нибудь заняться, написать письма, читать; ничего не могу. Сижу один в кабинете, мучаюсь, злюсь и прислушиваюсь. Три, четыре часа — ее всё нет. К утру засыпаю. Просыпаюсь — ее нет. Всё в доме идет по-старому, но все в недоуменьи и все вопросительно и укоризненно смотрят на меня, предполагая, что всё это от меня. А во мне всё та же борьба — злобы за то, что она меня мучает, и беспокойства за нее. Около одиннадцати приезжает ее сестра послом от нее. И начинается обычное: «Она в ужасном положении. Ну что же это!» «Да ведь ничего не случилось». Я говорю про невозможность ее характера и говорю, что я ничего не сделал. — Да ведь не может же это так оставаться, — говорит сестра.
“Toward eleven o’clock in the morning came her sister, her ambassadress. Then began the usual phrases: ‘She is in a terrible state. What is the matter?’ ‘Why, nothing has happened.’ I spoke of her asperity of character, and I added that I had done nothing, and that I would not take the first step. If she wants a divorce, so much the better! My sister-in-law would not listen to this idea, and went away without having gained anything. I was obstinate, and I said boldly and determinedly, in talking to her, that I would not take the first step. Immediately she had gone I went into the other room, and saw the children in a frightened and pitiful state, and there I found myself already inclined to take this first step. But I was bound by my word. Again I walked up and down, always smoking. At breakfast I drank brandy and wine, and I reached the point which I unconsciously desired, the point where I no longer saw the stupidity and baseness of my situation.
— Всё ее дело, а не мое, — говорю я. — Я первого шага не сделаю. Разойтись, так разойтись. Свояченица уезжает ни с чем. Я смело сказал, говоря с ней, что не сделаю первого шага, но как она уехала, и я вышел и увидел детей жалких, испуганных, я уже готов делать первый шаг. И рад бы его сделать, но не знаю как. Опять хожу, курю, выпиваю за завтраком водки и вина и достигаю того, чего бессознательно желаю: не вижу глупости, подлости своего положения.
“Toward three o’clock she came. I thought that she was appeased, or admitted her defeat. I began to tell her that I was provoked by her reproaches. She answered me, with the same severe and terribly downcast face, that she had not come for explanations, but to take the children, that we could not live together. I answered that it was not my fault, that she had put me beside myself. She looked at me with a severe and solemn air, and said: ‘Say no more. You will repent it.’ I said that I could not tolerate comedies. Then she cried out something that I did not understand, and rushed toward her room. The key turned in the lock, and she shut herself up. I pushed at the door. There was no response. Furious, I went away. “A half hour later Lise came running all in tears. ‘What! Has anything happened? We cannot hear Mamma!’ We went toward my wife’s room. I pushed the door with all my might. The bolt was scarcely drawn, and the door opened. In a skirt, with high boots, my wife lay awkwardly on the bed. On the table an empty opium phial. We restored her to life. Tears and then reconciliation! Not reconciliation; internally each kept the hatred for the other, but it was absolutely necessary for the moment to end the scene in some way, and life began again as before. These scenes, and even worse, came now once a week, now every month, now every day. And invariably the same incidents. Once I was absolutely resolved to fly, but through some inconceivable weakness I remained. “Such were the circumstances in which we were living when the man came. The man was bad, it is true. But what! No worse than we were.”
Около трех приезжает она. Встречая меня, она ничего не говорит. Я воображаю, что она смирилась, начинаю говорить о том, что я был вызван ее укоризнами. Она с тем же строгим и страшно измученным лицом говорит, что она приехала не объясняться, а взять детей, что жить вместе мы не можем. Я начинаю говорить, что виноват не я, что она вывела меня из себя. Она строго, торжественно смотрит на меня и потом говорит: — Не говори больше, ты раскаешься. Я говорю, что терпеть не могу комедий. Тогда она вскрикивает что-то, чего я не разбираю, и убегает в свою комнату. И за ней звенит ключ: она заперлась. Я толкаюсь, нет ответа, и я с злостью отхожу. Через полчаса Лиза прибегает в словах. — Что? что-нибудь сделалось? — Мамы не слышно. Идем. Я дергаю изо всех сил дверь. Задвижка плохо задвинута, и обе половинки отворяются. Я подхожу к кровати. Она в юбках и высоких ботинках лежит неловко на кровати без чувств. На столике пустая склянка с опиумом. Приводим в чувство. Еще слезы и наконец примирение. И не примирение: в душе у каждого та же старая злоба друг против друга с прибавкой еще раздражения за ту боль, которая сделана этой ссорой и которую всю каждый ставит на счет другого. Но надо же как-нибудь кончить всё это, и жизнь идет по-старому. Так, такие-то ссоры и хуже бывали беспрестанно, то раз в неделю, то раз в месяц, то каждый день. И всё одно и то же. Один раз я уже взял заграничный паспорт — ссора продолжалась два дня, — но потом опять полуобъяснение, полупримирение — и я остался.