“At the station before the last, when the conductor came to take the tickets, I took my baggage and went out on the car platform, and the consciousness that the climax was near at hand only added to my agitation. I was cold, my jaw trembled so that my teeth chattered. Mechanically I left the station with the crowd, I took a tchik, and I started. I looked at the few people passing in the streets and at the dvorniks. I read the signs, without thinking of anything. After going half a verst my feet began to feel cold, and I remembered that in the car I had taken off my woollen socks, and had put them in my travelling bag. Where had I put the bag? Was it with me? Yes, and the basket? “I bethought myself that I had totally forgotten my baggage. I took out my check, and then decided it was not worth while to return. I continued on my way. In spite of all my efforts to remember, I cannot at this moment make out why I was in such a hurry. I know only that I was conscious that a serious and menacing event was approaching in my life. It was a case of real auto-suggestion. Was it so serious because I thought it so? Or had I a presentiment? I do not know. Perhaps, too, after what has happened, all previous events have taken on a lugubrious tint in my memory. “I arrived at the steps. It was an hour past midnight. A few isvotchiks were before the door, awaiting customers, attracted by the lighted windows (the lighted windows were those of our parlor and reception room). Without trying to account for this late illumination, I went up the steps, always with the same expectation of something terrible, and I rang. The servant, a good, industrious, and very stupid being, named Gregor, opened the door. The first thing that leaped to my eyes in the hall, on the hat-stand, among other garments, was an overcoat. I ought to have been astonished, but I was not astonished. I expected it. ‘That’s it!’ I said to myself. “When I had asked Gregor who was there, and he had named Troukhatchevsky, I inquired whether there were other visitors. He answered: ‘Nobody.’ I remember the air with which he said that, with a tone that was intended to give me pleasure, and dissipate my doubts. ‘That’s it! that’s it!’ I had the air of saying to myself. ‘And the children?’
— На предпоследней станции, когда кондуктор пришел сбирать билеты, я, собрав свои вещи, вышел на тормоз, и сознание того, что близко, вот оно решение, еще усилило мое волнение. Мне стало холодно, и я стал дрожать челюстями так, что стучал зубами. Я машинально с толпой вышел из вокзала, взял извозчика, сел и поехал. Я ехал, оглядывая редких прохожих и дворников и тени, бросаемые фонарями и моей пролеткой то спереди, то сзади, ни о чем не думая. Отъехав с полверсты, мне стало холодно ногам, и я подумал о том, что снял в вагоне шерстяные чулки и положил их в сумку. Где сумка? тут ли? Тут. А где корзина? Я вспомнил, что я забыл совсем о багаже, но, вспомнив и достав расписку, решил, что не стоит возвращаться за этим, и поехал дальше. Сколько я ни стараюсь вспомнить теперь, я никак не могу вспомнить моего тогдашнего состояния: что я думал? чего хотел? ничего не знаю. Помню только, что у меня было сознание того, что готовится что-то страшное и очень важное в моей жизни. Оттого ли произошло то важное, что я так думал, или оттого, что предчувствовал, — не знаю. Может быть и то, что после того, что случилось, все предшествующие минуты в моем воспоминании получили мрачный оттенок. Я подъехал к крыльцу. Был первый час. Несколько извозчиков стояло у крыльца, ожидая седоков по освещенным окнам (освещенные окна были в нашей квартире, в зале и гостиной). Не отдавая себе отчета в том, почему есть еще свет так поздно в наших окнах, я в том же состоянии ожидания чего-то страшного взошел на лестницу и позвонил. Лакей, добрый, старательный и очень глупый Егор, отворил. Первое, что бросилось в глаза, в передней была на вешалке рядом с другим платьем его шинель. Я бы должен был удивиться, но не удивился, точно я ждал этого. «Так и есть», сказал я себе. Когда я спросил Егора, кто здесь, и он назвал мне Трухачевского, я спросил, есть ли еще кто-нибудь. Он сказал: — Никого-с. Помню, как он ответил мне это с такой интонацией, как будто желал порадовать меня и рассеять сомнения, что есть еще кто. «Никого-с. Так, так», как будто говорил я себе. — А дети?
“‘Thank God, they are very well. They went to sleep long ago.’
— Слава Богу, здоровы. Давно спят-с.
“I scarcely breathed, and I could not keep my jaw from trembling. “Then it was not as I thought. I had often before returned home with the thought that a misfortune had awaited me, but had been mistaken, and everything was going on as usual. But now things were not going on as usual. All that I had imagined, all that I believed to be chimeras, all really existed. Here was the truth.
Я не мог продохнуть и не мог остановить трясущихся челюстей. «Да, стало быть, не так, как я думал: то прежде я думал — несчастье, а оказывалось всё хорошо, по-старому. Теперь же вот не по-старому, а вот оно всё то, что я представлял себе и думал, что только представлял, а вот оно всё в действительности. Вот оно всё...
“I was on the point of sobbing, but straightway the demon whispered in my ear: ‘Weep and be sentimental, and they will separate quietly, and there will be no proofs, and all your life you will doubt and suffer.’ And pity for myself vanished, and there remained only the bestial need of some adroit, cunning, and energetic action. I became a beast, an intelligent beast.
Я чуть было не зарыдал, но тотчас же дьявол подсказал: «ты плачь, сантиментальничай, а они спокойно разойдутся, улик не будет, и ты век будешь сомневаться и мучаться». И тотчас чувствительность над собой исчезла, и явилось странное чувство — вы не поверите — чувство радости, что кончится теперь мое мученье, что теперь я могу наказать ее, могу избавиться от нее, что я могу дать волю моей злобе. И я дал волю моей злобе — я сделался зверем, злым и хитрым зверем.
“‘No, no,’ said I to Gregor, who was about to announce my arrival. ‘Do this, take a carriage, and go at once for my baggage. Here is the check. Start.’
— Не надо, не надо, — сказал я Егору, хотевшему итти в гостиную, — а ты вот что: ты поди, скорее возьми извозчика и поезжай; вот квитанция, получи вещи. Ступай.
“He went along the hall to get his overcoat. Fearing lest he might frighten them, I accompanied him to his little room, and waited for him to put on his things. In the dining-room could be heard the sound of conversation and the rattling of knives and plates. They were eating. They had not heard the ring. ‘Now if they only do not go out,’ I thought. “Gregor put on his fur-collared coat and went out. I closed the door after him. I felt anxious when I was alone, thinking that directly I should have to act. How? I did not yet know. I knew only that all was ended, that there could be no doubt of his innocence, and that in an instant my relations with her were going to be terminated. Before, I had still doubts. I said to myself: ‘Perhaps this is not true. Perhaps I am mistaken.’ Now all doubt had disappeared. All was decided irrevocably. Secretly, all alone with him, at night! It is a violation of all duties! Or, worse yet, she may make a show of that audacity, of that insolence in crime, which, by its excess, tends to prove innocence. All is clear. No doubt. I feared but one thing,—that they might run in different directions, that they might invent some new lie, and thus deprive me of material proof, and of the sorrowful joy of punishing, yes, of executing them. “And to surprise them more quickly, I started on tiptoe for the dining-room, not through the parlor, but through the hall and the children’s rooms. In the first room slept the little boy. In the second, the old nurse moved in her bed, and seemed on the point of waking, and I wondered what she would think when she knew all. And pity for myself gave me such a pang that I could not keep the tears back. Not to wake the children, I ran lightly through the hall into my study. I dropped upon the sofa, and sobbed. ‘I, an honest man, I, the son of my parents, who all my life long have dreamed of family happiness, I who have never betrayed! . . . And here my five children, and she embracing a musician because he has red lips! No, she is not a woman! She is a bitch, a dirty bitch! Beside the chamber of the children, whom she had pretended to love all her life! And then to think of what she wrote me! And how do I know? Perhaps it has always been thus. Perhaps all these children, supposed to be mine, are the children of my servants. And if I had arrived to-morrow, she would have come to meet me with her coiffure, with her corsage, her indolent and graceful movements (and I see her attractive and ignoble features), and this jealous animal would have remained forever in my heart, tearing it. What will the old nurse say? And Gregor? And the poor little Lise? She already understands things. And this impudence, this falsehood, this bestial sensuality, that I know so well,’ I said to myself.
Он пошел по коридору за своим пальто. Боясь, что он спугнет их, я проводил его до его коморки и подождал, пока он оделся. В гостиной, за другой комнатой, слышен был говор и звук ножей и тарелок. Они ели и не слыхали звонка. «Только бы не вышли теперь», думал я. Егор надел свое пальто с астраханским барашком и вышел. Я выпустил его и запер за ним дверь, и мне стало жутко, когда я почувствовал, что остался один, и что мне надо сейчас действовать. Как — я еще не знал. Я знал только, что теперь всё кончено, что сомнений в ее невинности не может быть, и что я сейчас накажу ее и кончу мои отношения с нею. Прежде еще были у меня колебания, я говорил себе: «а может быть, это неправда, может быть, я ошибаюсь», теперь уж этого не было. Всё было решено бесповоротно. Тайно от меня, одна с ним, ночью! Это уже совершенное забвение всего. Или еще хуже: нарочно такая смелость, дерзость в преступлении, чтобы дерзость эта служила признаком невинности. Всё ясно. Сомнения нет. Я боялся только одного, как бы они не разбежались, не придумали еще нового обмана и не лишили меня тем и очевидности улики и возможности наказать. И с тем, чтоб скорее застать их, я на цыпочках пошел в залу, где они сидели, не через гостиную, а через коридор и детскую. В первой детской мальчики спали. Во второй детской няня зашевелилась, хотела проснуться, и я представил себе то, чтò она подумает, узнав всё, и такая жалость к себе охватила меня при этой мысли, что я не мог удержаться от слез, и, чтобы не разбудить детей, выбежал на цыпочках в коридор и к себе в кабинет, повалился на свой диван и зарыдал. «Я — честный человек, я — сын своих родителей, я — всю жизнь мечтавший о счастьи семейной жизни, я — мужчина, никогда не изменявший ей... И вот! пять человек детей, и она обнимает музыканта, оттого что у него красные губы! Нет, это не человек! Это сука, это мерзкая сука! Рядом с комнатой детей, в любви к которым она притворялась всю свою жизнь. И писать мне то, что она писала! И так нагло броситься на шею! Да что я знаю? может быть, всё время это так было. Может быть, она давно с лакеями прижила всех детей, которые считаются моими. И завтра я бы приехал, и она в своей прическе, с своей этой талией и ленивыми грациозными движениями (я увидал всё ее привлекательное ненавистное лицо) встретила бы меня, и зверь этот ревности навеки сидел бы у меня в сердце и раздирал бы его. Няня что подумает, Егор. И бедная Лизочка! Она уже понимала что-то. И эта наглость! и эта ложь! и эта животная чувственность, которую я так знаю», — говорил я себе.
“I tried to rise. I could not. My heart was beating so violently that I could not hold myself upon my legs. ‘Yes, I shall die of a rush of blood. She will kill me. That is what she wants. What is it to her to kill? But that would be too agreeable to him, and I will not allow him to have this pleasure. “Yes, here I am, and there they are. They are laughing, they. . . . Yes, in spite of the fact that she is no longer in her early youth, he has not disdained her. At any rate, she is by no means ugly, and above all, not dangerous to his dear health, to him. Why did I not stifle her then?’ said I to myself, as I remembered that other scene of the previous week, when I drove her from my study, and broke the furniture. “And I recalled the state in which I was then. Not only did I recall it, but I again entered into the same bestial state. And suddenly there came to me a desire to act, and all reasoning, except such as was necessary to action, vanished from my brain, and I was in the condition of a beast, and of a man under the influence of physical excitement pending a danger, who acts imperturbably, without haste, and yet without losing a minute, pursuing a definite object. “The first thing that I did was to take off my boots, and now, having only stockings on, I advanced toward the wall, over the sofa, where firearms and daggers were hanging, and I took down a curved Damascus blade, which I had never used, and which was very sharp. I took it from its sheath. I remember that the sheath fell upon the sofa, and that I said to myself: ‘I must look for it later; it must not be lost.’ “Then I took off my overcoat, which I had kept on all the time, and with wolf-like tread started for the room. I do not remember how I proceeded, whether I ran or went slowly, through what chambers I passed, how I approached the dining-room, how I opened the door, how I entered. I remember nothing about it.”
Я хотел встать, но не мог. Сердце так билось, что я не мог устоять на ногах. Да, я умру от удара. Она убьет меня. Ей это и надо. Что ж, ей убить? Да нет, это бы ей было слишком выгодно, и этого удовольствия я не доставлю ей. Да, и я сижу, а они там едят и смеются, и... Да, несмотря на то, что она была уж не первой свежести, он не побрезгал ею: всё-таки она была недурна, главное же, по крайней мере было безопасно для его драгоценного здоровья. «И зачем я не задушил ее тогда», сказал я себе, вспомнив ту минуту, когда я неделю тому назад выталкивал ее из кабинета и потом колотил вещи. Мне живо вспомнилось то состояние, в котором я был тогда; не только вспомнилось, но я ощутил ту же потребность бить, разрушать, которую я ощущал тогда. Помню, как мне захотелось действовать, и всякие соображения, кроме тех, которые нужны были для действия, выскочили у меня из головы. Я вступил в то состояние зверя или человека под влиянием физического возбуждения во время опасности, когда человек действует точно, неторопливо, но и не теряя ни минуты, и всё только с одною определенною целью.