The Emperor rode to the square where, facing one another, a battalion of the Preobrazhénsk regiment stood on the right and a battalion of the French Guards in their bearskin caps on the left.
На площади, куда поехал государь, стояли лицом к лицу справа батальон преображенцев, слева батальон французской гвардии в медвежьих шапках.
As the Tsar rode up to one flank of the battalions, which presented arms, another group of horsemen galloped up to the opposite flank, and at the head of them Rostóv recognized Napoleon. It could be no one else. He came at a gallop, wearing a small hat, a blue uniform open over a white vest, and the St. Andrew ribbon over his shoulder. He was riding a very fine thoroughbred gray Arab horse with a crimson gold-embroidered saddlecloth. On approaching Alexander he raised his hat, and as he did so, Rostóv, with his cavalryman’s eye, could not help noticing that Napoleon did not sit well or firmly in the saddle. The battalions shouted “Hurrah!” and “Vive l’Empereur!” Napoleon said something to Alexander, and both Emperors dismounted and took each other’s hands. Napoleon’s face wore an unpleasant and artificial smile. Alexander was saying something affable to him.
В то время как государь подъезжал к одному флангу батальонов, сделавших на караул, к противоположному флангу подскакивала другая толпа всадников и впереди их Ростов узнал Наполеона. Это не мог быть никто другой. Он ехал галопом в маленькой шляпе, с андреевского лентой через плечо, в раскрытом над белым камзолом синем мундире, на необыкновенно породистой арабской серой лошади, на малиновом, золотом шитом, чепраке. Подъехав к Александру, он приподнял шляпу и при этом движении кавалерийский глаз Ростова не мог не заметить, что Наполеон дурно и не твердо сидел на лошади. Батальоны закричали: Ура и Vive l’Empereur! Наполеон что-то сказал Александру. Оба императора слезли с лошадей и взяли друг друга за руки. На лице Наполеона была неприятно притворная улыбка. Александр с ласковым выражением что-то говорил ему.
In spite of the trampling of the French gendarmes’ horses, which were pushing back the crowd, Rostóv kept his eyes on every movement of Alexander and Bonaparte. It struck him as a surprise that Alexander treated Bonaparte as an equal and that the latter was quite at ease with the Tsar, as if such relations with an Emperor were an everyday matter to him.
Ростов не спуская глаз, несмотря на топтание лошадьми французских жандармов, осаживавших толпу, следил за каждым движением императора Александра и Бонапарте. Его, как неожиданность, поразило то, что Александр держал себя как равный с Бонапарте, и что Бонапарте совершенно свободно, как будто эта близость с государем естественна и привычна ему, как равный обращался с русским царем.
Alexander and Napoleon, with the long train of their suites, approached the right flank of the Preobrazhénsk battalion and came straight up to the crowd standing there. The crowd unexpectedly found itself so close to the Emperors that Rostóv, standing in the front row, was afraid he might be recognized.
Александр и Наполеон с длинным хвостом свиты подошли к правому флангу Преображенского батальона, прямо на толпу, которая стояла тут. Толпа очутилась неожиданно так близко к императорам, что Ростову, стоявшему в передних рядах ее, стало страшно, как бы его не узнали.
“Sire, I ask your permission to present the Legion of Honor to the bravest of your soldiers,” said a sharp, precise voice, articulating every letter.
— Sire, je vous demande la permission de donner la légion d’honneur au plus brave de vos soldats, — сказал резкий, точный голос, договаривающий каждую букву.
This was said by the undersized Napoleon, looking up straight into Alexander’s eyes. Alexander listened attentively to what was said to him and, bending his head, smiled pleasantly.
Это говорил малый ростом Бонапарте, снизу прямо глядя в глаза Александру. Александр внимательно слушал то, чтò ему говорили, и наклонив голову, приятно улыбнулся.
“To him who has borne himself most bravely in this last war,” added Napoleon, accentuating each syllable, as with a composure and assurance exasperating to Rostóv, he ran his eyes over the Russian ranks drawn up before him, who all presented arms with their eyes fixed on their Emperor.
— A celui qui s’est le plus vaillament conduit dans cette dernière guerre, — прибавил Наполеон, отчеканивая каждый слог, с возмутительным для Ростова спокойствием и уверенностью оглядывая ряды русских, вытянувшихся перед ним солдат, всё держащих на караул и неподвижно глядящих в лицо своего императора.
“Will Your Majesty allow me to consult the colonel?” said Alexander and took a few hasty steps toward Prince Kozlóvski, the commander of the battalion. Bonaparte meanwhile began taking the glove off his small white hand, tore it in doing so, and threw it away. An aide-de-camp behind him rushed forward and picked it up.
— Votre majesté me permettra-t-elle de demander l’avis du colonel — сказал Александр и сделал несколько поспешных шагов к князю Козловскому, командиру батальона. Бонапарте стал между тем снимать перчатку с белой, маленькой руки и, разорвав ее, бросил. Адъютант, сзади торопливо бросившись вперед, поднял ее.
“To whom shall it be given?” the Emperor Alexander asked Kozlóvski, in Russian in a low voice.
— Кому дать? — не громко, по-русски спросил император Александр у Козловского.
“To whomever Your Majesty commands.”
— Кому прикажете, ваше величество.
The Emperor knit his brows with dissatisfaction and, glancing back, remarked:
Государь недовольно поморщился и, оглянувшись, сказал:
“But we must give him an answer.”
— Да ведь надобно же отвечать ему.
Kozlóvski scanned the ranks resolutely and included Rostóv in his scrutiny.
Козловский с решительным видом оглянулся на ряды и в этом взгляде захватил и Ростова.
“Can it be me?” thought Rostóv.
«Уж не меня ли?» подумал Ростов.
“Lázarev!” the colonel called, with a frown, and Lázarev, the first soldier in the rank, stepped briskly forward.
— Лазарев! — нахмурившись прокомандовал полковник; и первый по ранжиру солдат, Лазарев, бойко вышел вперед.
“Where are you off to? Stop here!” voices whispered to Lázarev who did not know where to go. Lázarev stopped, casting a sidelong look at his colonel in alarm. His face twitched, as often happens to soldiers called before the ranks.
— Куда же ты? Тут стой! — зашептали голоса на Лазарева, не знавшего куда ему итти. Лазарев остановился, испуганно покосившись на полковника, и лицо его дрогнуло, как это бывает с солдатами, вызываемыми перед фронт.
Napoleon slightly turned his head, and put his plump little hand out behind him as if to take something. The members of his suite, guessing at once what he wanted, moved about and whispered as they passed something from one to another, and a page—the same one Rostóv had seen the previous evening at Borís’—ran forward and, bowing respectfully over the outstretched hand and not keeping it waiting a moment, laid in it an Order on a red ribbon. Napoleon, without looking, pressed two fingers together and the badge was between them. Then he approached Lázarev (who rolled his eyes and persistently gazed at his own monarch), looked round at the Emperor Alexander to imply that what he was now doing was done for the sake of his ally, and the small white hand holding the Order touched one of Lázarev’s buttons. It was as if Napoleon knew that it was only necessary for his hand to deign to touch that soldier’s breast for the soldier to be forever happy, rewarded, and distinguished from everyone else in the world. Napoleon merely laid the cross on Lázarev’s breast and, dropping his hand, turned toward Alexander as though sure that the cross would adhere there. And it really did.
Наполеон чуть поворотил голову назад и отвел назад свою маленькую пухлую ручку, как будто желая взять что-то. Лица его свиты, догадавшись в ту же секунду в чем дело, засуетились, зашептались, передавая что-то один другому, и паж, тот самый, которого вчера видел Ростов у Бориса, выбежал вперед и почтительно наклонившись над протянутою рукой и не заставив ее дожидаться ни одной секунды, вложил в нее орден на красной ленте. Наполеон, не глядя, сжал два пальца. Орден очутился между ними. Наполеон подошел к Лазареву, который, выкатывая глаза, упорно продолжал смотреть только на своего государя, и оглянулся на императора Александра, показывая этим, что то, чтò он делал теперь, он делал для своего союзника. Маленькая белая рука с орденом дотронулась до пуговицы солдата Лазарева. Как будто Наполеон знал, что для того, чтоб навсегда этот солдат был счастлив, награжден и отличен от всех в мире, нужно было только, чтоб его, Наполеонова рука, удостоила дотронуться до груди солдата. Наполеон только приложил крест к груди Лазарева и, пустив руку, обратился к Александру, как будто он знал, что крест должен прилипнуть к груди Лазарева. Крест действительно прилип.
Officious hands, Russian and French, immediately seized the cross and fastened it to the uniform. Lázarev glanced morosely at the little man with white hands who was doing something to him and, still standing motionless presenting arms, looked again straight into Alexander’s eyes, as if asking whether he should stand there, or go away, or do something else. But receiving no orders, he remained for some time in that rigid position.
Русские и французские услужливые руки, мгновенно подхватив крест, прицепили его к мундиру. Лазарев мрачно взглянул на маленького человека, с белыми руками, который что-то сделал над ним, и продолжая неподвижно держать на караул, опять прямо стал глядеть в глаза Александру, как будто он спрашивал Александра: всё ли еще ему стоять, или не прикажут ли ему пройтись теперь, или может быть еще что-нибудь сделать? Но ему ничего не приказывали, и он довольно долго оставался в этом неподвижном состоянии.
The Emperors remounted and rode away. The Preobrazhénsk battalion, breaking rank, mingled with the French Guards and sat down at the tables prepared for them.
Государи сели верхами и уехали. Преображенцы, расстроивая ряды, перемешались с французскими гвардейцами и сели за столы, приготовленные для них.
Lázarev sat in the place of honor. Russian and French officers embraced him, congratulated him, and pressed his hands. Crowds of officers and civilians drew near merely to see him. A rumble of Russian and French voices and laughter filled the air round the tables in the square. Two officers with flushed faces, looking cheerful and happy, passed by Rostóv.
Лазарев сидел на почетном месте; его обнимали, поздравляли и жали ему руки русские и французские офицеры. Толпы офицеров и народа подходили, чтобы только посмотреть на Лазарева. Гул говора русского-французского и хохота стоял на площади вокруг столов. Два офицера с раскрасневшимися лицами, веселые и счастливые, прошли мимо Ростова.
“What d’you think of the treat? All on silver plate,” one of them was saying. “Have you seen Lázarev?”
— Каково, брат, угощенье? Всё на серебре, — сказал один. — Лазарева видел?
“Tomorrow, I hear, the Preobrazhénskis will give them a dinner.”
— Завтра, говорят, преображенцы их угащивать будут.
“Yes, but what luck for Lázarev! Twelve hundred francs’ pension for life.”
— Нет, Лазареву-то какое счастье! 1200 франков пожизненного пенсиона.
“Here’s a cap, lads!” shouted a Preobrazhénsk soldier, donning a shaggy French cap.
— Вот так шапка, ребята! — кричал преображенец, надевая мохнатую шапку француза.
“It’s a fine thing! First-rate!”
— Чудо как хорошо, прелесть!
“Have you heard the password?” asked one Guards’ officer of another. “The day before yesterday it was ‘Napoléon, France, bravoure’; yesterday, ‘Alexandre, Russie, grandeur.’ One day our Emperor gives it and next day Napoleon. Tomorrow our Emperor will send a St. George’s Cross to the bravest of the French Guards. It has to be done. He must respond in kind.”
— Ты слышал отзыв? — сказал гвардейский офицер другому. Третьего дня было Napoléon, France, bravoure; вчера Alexandre, Russie, grandeur; один день наш государь дает отзыв, а другой день Наполеон. Завтра государь пошлет Георгия самому храброму из французских гвардейцев. Нельзя же! Должен ответить тем же.
Borís, too, with his friend Zhilínski, came to see the Preobrazhénsk banquet. On his way back, he noticed Rostóv standing by the corner of a house.
Борис с своим товарищем Жилинским тоже пришел посмотреть на банкет преображенцев. Возвращаясь назад, Борис заметил Ростова, который стоял у угла дома.
“Rostóv! How d’you do? We missed one another,” he said, and could not refrain from asking what was the matter, so strangely dismal and troubled was Rostóv’s face.
— Ростов! здравствуй; мы и не видались, — сказал он ему, и не мог удержаться, чтобы не спросить у него, чтò с ним сделалось: так странно-мрачно и расстроено было лицо Ростова.
“Nothing, nothing,” replied Rostóv.
— Ничего, ничего, — отвечал Ростов.
“You’ll call round?”
— Ты зайдешь?
“Yes, I will.”
— Да, зайду.
Rostóv stood at that corner for a long time, watching the feast from a distance. In his mind, a painful process was going on which he could not bring to a conclusion. Terrible doubts rose in his soul. Now he remembered Denísov with his changed expression, his submission, and the whole hospital, with arms and legs torn off and its dirt and disease. So vividly did he recall that hospital stench of dead flesh that he looked round to see where the smell came from. Next he thought of that self-satisfied Bonaparte, with his small white hand, who was now an Emperor, liked and respected by Alexander. Then why those severed arms and legs and those dead men?... Then again he thought of Lázarev rewarded and Denísov punished and unpardoned. He caught himself harboring such strange thoughts that he was frightened.
Ростов долго стоял у угла, издалека глядя на пирующих. В уме его происходила мучительная работа, которую он никак не мог довести до конца. В душе поднимались страшные сомненья. То ему вспоминался Денисов с своим изменившимся выражением, с своею покорностью и весь госпиталь с этими оторванными руками и ногами, с этою грязью и болезнями. Ему так живо казалось, что он теперь чувствует этот больничный запах мертвого тела, что он оглядывался, чтобы понять, откуда мог происходить этот запах. То ему вспоминался этот самодовольный Бонапарте с своею белою ручкой, который был теперь император, которого любит и уважает император Александр. Для чего же оторванные руки, ноги, убитые люди? То вспоминался ему награжденный Лазарев и Денисов, наказанный и непрощенный. Он заставал себя на таких странных мыслях, что пугался их.
The smell of the food the Preobrazhénskis were eating and a sense of hunger recalled him from these reflections; he had to get something to eat before going away. He went to a hotel he had noticed that morning. There he found so many people, among them officers who, like himself, had come in civilian clothes, that he had difficulty in getting a dinner. Two officers of his own division joined him. The conversation naturally turned on the peace. The officers, his comrades, like most of the army, were dissatisfied with the peace concluded after the battle of Friedland. They said that had we held out a little longer Napoleon would have been done for, as his troops had neither provisions nor ammunition. Nicholas ate and drank (chiefly the latter) in silence. He finished a couple of bottles of wine by himself. The process in his mind went on tormenting him without reaching a conclusion. He feared to give way to his thoughts, yet could not get rid of them. Suddenly, on one of the officers’ saying that it was humiliating to look at the French, Rostóv began shouting with uncalled-for wrath, and therefore much to the surprise of the officers:
Запах еды преображенцев и голод вызвали его из этого состояния: надо было поесть что-нибудь, прежде чем уехать. Он пошел к гостинице, которую видел утром. В гостинице он застал так много народу и офицеров, так же как и он приехавших в штатских платьях, что он насилу добился обеда. Два офицера одной с ним дивизии присоединились к нему. Разговор естественно зашел о мире. Офицеры, товарищи Ростова, как и большая часть армии, были недовольны миром, заключенным после Фридланда. Говорили, что еще бы подержаться, Наполеон бы пропал, что у него в войсках ни сухарей, ни зарядов уж не было. Николай молча ел и преимущественно пил. Он выпил один две бутылки вина. Внутренняя поднявшаяся в нем работа, не разрешаясь, всё так же томила его. Он боялся предаваться своим мыслям и не мог отстать от них. Вдруг на слова одного из офицеров, что обидно смотреть на французов, Ростов начал кричать с горячностью, ничем не оправданною, и потому очень удивившею офицеров.
“How can you judge what’s best?” he cried, the blood suddenly rushing to his face. “How can you judge the Emperor’s actions? What right have we to argue? We cannot comprehend either the Emperor’s aims or his actions!”
— И как вы можете судить, чтò было бы лучше! — закричал он с лицом, вдруг налившимся кровью. — Как вы можете судить о поступках государя, какое мы имеем право рассуждать?! Мы не можем понять ни цели, ни поступков государя!
“But I never said a word about the Emperor!” said the officer, justifying himself, and unable to understand Rostóv’s outburst, except on the supposition that he was drunk.
— Да я ни слова не говорил о государе, — оправдывался офицер, не могший иначе как тем, что Ростов пьян, объяснить себе его вспыльчивость.
But Rostóv did not listen to him.
Но Ростов не слушал его.
“We are not diplomatic officials, we are soldiers and nothing more,” he went on. “If we are ordered to die, we must die. If we’re punished, it means that we have deserved it, it’s not for us to judge. If the Emperor pleases to recognize Bonaparte as Emperor and to conclude an alliance with him, it means that that is the right thing to do. If once we begin judging and arguing about everything, nothing sacred will be left! That way we shall be saying there is no God—nothing!” shouted Nicholas, banging the table—very little to the point as it seemed to his listeners, but quite relevantly to the course of his own thoughts.
— Мы не чиновники дипломатические, а мы солдаты и больше ничего, — продолжал он. — Умирать велят нам — так умирать. А коли наказывают, так значит — виноват; не нам судить. Угодно государю императору признать Бонапарте императором и заключить с ним союз — значит так надо. А то, коли бы мы стали обо всем судить да рассуждать, так этак ничего святого не останется. Этак мы скажем, что ни Бога нет, ничего нет, — ударяя по столу кричал Николай, весьма некстати, по понятиям своих собеседников, но весьма последовательно по ходу своих мыслей.
“Our business is to do our duty, to fight and not to think! That’s all....” said he.
— Наше дело исполнять свой долг, рубиться и не думать, вот и всё, — заключил он.
“And to drink,” said one of the officers, not wishing to quarrel.
— И пить, — сказал один из офицеров, не желавший ссориться.
“Yes, and to drink,” assented Nicholas. “Hullo there! Another bottle!” he shouted. In 1808 the Emperor Alexander went to Erfurt for a fresh interview with the Emperor Napoleon, and in the upper circles of Petersburg there was much talk of the grandeur of this important meeting. In 1809 the intimacy between “the world’s two arbiters,” as Napoleon and Alexander were called, was such that when Napoleon declared war on Austria a Russian corps crossed the frontier to co-operate with our old enemy Bonaparte against our old ally the Emperor of Austria, and in court circles the possibility of marriage between Napoleon and one of Alexander’s sisters was spoken of. But besides considerations of foreign policy, the attention of Russian society was at that time keenly directed on the internal changes that were being undertaken in all the departments of government. Life meanwhile—real life, with its essential interests of health and sickness, toil and rest, and its intellectual interests in thought, science, poetry, music, love, friendship, hatred, and passions—went on as usual, independently of and apart from political friendship or enmity with Napoleon Bonaparte and from all the schemes of reconstruction.
— Да, и пить, — подхватил Николай. — Эй ты! Еще бутылку! — крикнул он.