Book Six: 1808–10 · Том второй, часть третья
Prince Andrew had spent two years continuously in the country.
В 1808-м году император Александр ездил в Эрфурт для нового свидания с императором Наполеоном, и в высшем петербургском обществе много говорили о величии этого торжественного свидания. В 1809-м году близость двух властелинов мира, как называли Наполеона и Александра, дошла до того, что, когда Наполеон объявил в этом году войну Австрии, то русский корпус выступил за-границу для содействия своему прежнему врагу Бонапарте против прежнего союзника, австрийского императора; до того, что в высшем свете говорили о возможности брака между Наполеоном и одною из сестер императора Александра. Но, кроме внешних политических соображений, в это время внимание русского общества с особенною живостью обращено было на внутренние преобразования, которые были производимы в это время во всех частях государственного управления. Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей, шла как и всегда независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех возможных преобразований.
All the plans Pierre had attempted on his estates—and constantly changing from one thing to another had never accomplished—were carried out by Prince Andrew without display and without perceptible difficulty.
Князь Андрей безвыездно прожил два года в деревне. Все те предприятия по имениям, которые затеял у себя Пьер и не довел ни до какого результата, беспрестанно переходя от одного дела к другому, все эти предприятия, без выказыванья их кому бы то ни было и без заметного труда, были исполнены князем Андреем.
He had in the highest degree a practical tenacity which Pierre lacked, and without fuss or strain on his part this set things going.
Он имел в высшей степени ту недостававшую Пьеру практическую цепкость, которая без размахов и усилий с его стороны давала движение делу.
On one of his estates the three hundred serfs were liberated and became free agricultural laborers—this being one of the first examples of the kind in Russia. On other estates the serfs’ compulsory labor was commuted for a quitrent. A trained midwife was engaged for Boguchárovo at his expense, and a priest was paid to teach reading and writing to the children of the peasants and household serfs.
Одно имение его в триста душ крестьян было перечислено в вольные хлебопашцы (это был один из первых примеров в России), в других барщина заменена оброком. В Богучарово была выписана на его счет ученая бабка для помощи родильницам, и священник за жалованье обучал детей крестьянских и дворовых грамоте.
Prince Andrew spent half his time at Bald Hills with his father and his son, who was still in the care of nurses. The other half he spent in “Boguchárovo Cloister,” as his father called Prince Andrew’s estate. Despite the indifference to the affairs of the world he had expressed to Pierre, he diligently followed all that went on, received many books, and to his surprise noticed that when he or his father had visitors from Petersburg, the very vortex of life, these people lagged behind himself—who never left the country—in knowledge of what was happening in home and foreign affairs.
Одну половину времени князь Андрей проводил в Лысых Горах с отцом и сыном, который был еще у нянек; другую половину времени в богучаровской обители, как называл отец его деревню. Несмотря на выказанное им Пьеру равнодушие ко всем внешним событиям мира, он усердно следил за ними, получал много книг, и к удивлению своему замечал, когда к нему или к отцу его приезжали люди свежие из Петербурга, из самого водоворота жизни, что эти люди, в знании всего совершающегося во внешней и внутренней политике, далеко отстали от него, сидящего безвыездно в деревне.
Besides being occupied with his estates and reading a great variety of books, Prince Andrew was at this time busy with a critical survey of our last two unfortunate campaigns, and with drawing up a proposal for a reform of the army rules and regulations.
Кроме занятий по имениям, кроме общих занятий чтением самых разнообразных книг, князь Андрей занимался в это время критическим разбором наших двух последних несчастных кампаний и составлением проекта об изменении наших военных уставов и постановлений.
In the spring of 1809 he went to visit the Ryazán estates which had been inherited by his son, whose guardian he was.
Весною 1809-го года, князь Андрей поехал в рязанские имения своего сына, которого он был опекуном.
Warmed by the spring sunshine he sat in the calèche looking at the new grass, the first leaves on the birches, and the first puffs of white spring clouds floating across the clear blue sky. He was not thinking of anything, but looked absent-mindedly and cheerfully from side to side.
Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.
They crossed the ferry where he had talked with Pierre the year before. They went through the muddy village, past threshing floors and green fields of winter rye, downhill where snow still lodged near the bridge, uphill where the clay had been liquefied by the rain, past strips of stubble land and bushes touched with green here and there, and into a birch forest growing on both sides of the road. In the forest it was almost hot, no wind could be felt. The birches with their sticky green leaves were motionless, and lilac-colored flowers and the first blades of green grass were pushing up and lifting last year’s leaves. The coarse evergreen color of the small fir trees scattered here and there among the birches was an unpleasant reminder of winter. On entering the forest the horses began to snort and sweated visibly.
Проехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали грязную деревню, гумны, зеленя, спуск, с оставшимся снегом у моста, подъём по размытой глине, полосы жнивья и зеленеющего кое-где кустарника и въехали в березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко, ветру не слышно было. Береза вся обсеянная зелеными клейкими листьями, не шевелилась и из-под прошлогодних листьев, поднимая их, вылезала зеленея первая трава и лиловые цветы. Рассыпанные кое-где по березнику мелкие ели своею грубою вечною зеленью неприятно напоминали о зиме. Лошади зафыркали, въехав в лес, и виднее запотели.
Peter the footman made some remark to the coachman; the latter assented. But apparently the coachman’s sympathy was not enough for Peter, and he turned on the box toward his master.
Лакей Петр что-то сказал кучеру, кучер утвердительно ответил. Но видно Петру мало было сочувствования кучера: он повернулся на козлах к барину.
“How pleasant it is, your excellency!” he said with a respectful smile.
— Ваше сиятельство, лёгко как! — сказал он, почтительно улыбаясь.
“It’s pleasant, your excellency!”
— Лёгко, ваше сиятельство.
“What is he talking about?” thought Prince Andrew. “Oh, the spring, I suppose,” he thought as he turned round. “Yes, really everything is green already.... How early! The birches and cherry and alders too are coming out.... But the oaks show no sign yet. Ah, here is one oak!”
«Чтó он говорит?» подумал князь Андрей. «Да, об весне верно», подумал он, оглядываясь по сторонам. «И то зелено всё уже... как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает... А дуб и не заметно. Да, вот он, дуб».
At the edge of the road stood an oak. Probably ten times the age of the birches that formed the forest, it was ten times as thick and twice as tall as they. It was an enormous tree, its girth twice as great as a man could embrace, and evidently long ago some of its branches had been broken off and its bark scarred. With its huge ungainly limbs sprawling unsymmetrically, and its gnarled hands and fingers, it stood an aged, stern, and scornful monster among the smiling birch trees. Only the dead-looking evergreen firs dotted about in the forest, and this oak, refused to yield to the charm of spring or notice either the spring or the sunshine.
На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными, давно видно, суками и с обломанною корой, заросшею старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.
“Spring, love, happiness!” this oak seemed to say. “Are you not weary of that stupid, meaningless, constantly repeated fraud? Always the same and always a fraud? There is no spring, no sun, no happiness! Look at those cramped dead firs, ever the same, and at me too, sticking out my broken and barked fingers just where they have grown, whether from my back or my sides: as they have grown so I stand, and I do not believe in your hopes and your lies.”
«Весна, и любовь, и счастие!» — как будто говорил этот дуб, — «и как не надоест вам всё один и тот же глупый и бессмысленный обман. Всё одно и то же, и всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они — из спины, из боков; как выросли — так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».
As he passed through the forest Prince Andrew turned several times to look at that oak, as if expecting something from it. Under the oak, too, were flowers and grass, but it stood among them scowling, rigid, misshapen, and grim as ever.
Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он всё так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.
“Yes, the oak is right, a thousand times right,” thought Prince Andrew. “Let others—the young—yield afresh to that fraud, but we know life, our life is finished!” A whole sequence of new thoughts, hopeless but mournfully pleasant, rose in his soul in connection with that tree. During this journey he, as it were, considered his life afresh and arrived at his old conclusion, restful in its hopelessness: that it was not for him to begin anything anew—but that he must live out his life, content to do no harm, and not disturbing himself or desiring anything.
«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб», думал князь Андрей, «пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, — наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим дубом возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь, и пришел к тому же прежнему успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.