During the first weeks of his stay in Petersburg Prince Andrew felt the whole trend of thought he had formed during his life of seclusion quite overshadowed by the trifling cares that engrossed him in that city.
Первое время своего пребывания в Петербурге, князь Андрей почувствовал весь свой склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге.
On returning home in the evening he would jot down in his notebook four or five necessary calls or appointments for certain hours. The mechanism of life, the arrangement of the day so as to be in time everywhere, absorbed the greater part of his vital energy. He did nothing, did not even think or find time to think, but only talked, and talked successfully, of what he had thought while in the country.
С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал четыре или пять необходимых визитов или rendez-vous в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня такое, чтобы везде поспеть во время, отнимали бóльшую долю самой энергии жизни. Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил и с успехом говорил то, чтò он успел прежде обдумать в деревне.
He sometimes noticed with dissatisfaction that he repeated the same remark on the same day in different circles. But he was so busy for whole days together that he had no time to notice that he was thinking of nothing.
Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не успевал подумать о том, что он ничего не думал.
As he had done on their first meeting at Kochubéy’s, Speránski produced a strong impression on Prince Andrew on the Wednesday, when he received him tête-à-tête at his own house and talked to him long and confidentially.
Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома, где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея.
To Bolkónski so many people appeared contemptible and insignificant creatures, and he so longed to find in someone the living ideal of that perfection toward which he strove, that he readily believed that in Speránski he had found this ideal of a perfectly rational and virtuous man. Had Speránski sprung from the same class as himself and possessed the same breeding and traditions, Bolkónski would soon have discovered his weak, human, unheroic sides; but as it was, Speránski’s strange and logical turn of mind inspired him with respect all the more because he did not quite understand him. Moreover, Speránski, either because he appreciated the other’s capacity or because he considered it necessary to win him to his side, showed off his dispassionate calm reasonableness before Prince Andrew and flattered him with that subtle flattery which goes hand in hand with self-assurance and consists in a tacit assumption that one’s companion is the only man besides oneself capable of understanding the folly of the rest of mankind and the reasonableness and profundity of one’s own ideas.
Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский, потому ли что он оценил способности князя Андрея, или потому что нашел нужным приобресть его себе, Сперанский кокетничал перед князем Андреем своим беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею тою тонкою лестью, соединенною с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, разумность и глубину своих мыслей.
During their long conversation on Wednesday evening, Speránski more than once remarked: “We regard everything that is above the common level of rooted custom...” or, with a smile: “But we want the wolves to be fed and the sheep to be safe...” or: “They cannot understand this...” and all in a way that seemed to say: “We, you and I, understand what they are and who we are.”
Во время длинного их разговора в середу вечером, Сперанский не раз говорил: «У нас смотрят на всё, чтó выходит из общего уровня закоренелой привычки...» или с улыбкой: «Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы...» или: «Они этого не могут понять...» и всё с таким выражением, которое говорило: «Мы: вы да я, мы понимаем, чтó они и кто мы».
This first long conversation with Speránski only strengthened in Prince Andrew the feeling he had experienced toward him at their first meeting. He saw in him a remarkable, clear-thinking man of vast intellect who by his energy and persistence had attained power, which he was using solely for the welfare of Russia. In Prince Andrew’s eyes Speránski was the man he would himself have wished to be—one who explained all the facts of life reasonably, considered important only what was rational, and was capable of applying the standard of reason to everything. Everything seemed so simple and clear in Speránski’s exposition that Prince Andrew involuntarily agreed with him about everything. If he replied and argued, it was only because he wished to maintain his independence and not submit to Speránski’s opinions entirely. Everything was right and everything was as it should be: only one thing disconcerted Prince Andrew. This was Speránski’s cold, mirrorlike look, which did not allow one to penetrate to his soul, and his delicate white hands, which Prince Andrew involuntarily watched as one does watch the hands of those who possess power. This mirrorlike gaze and those delicate hands irritated Prince Andrew, he knew not why. He was unpleasantly struck, too, by the excessive contempt for others that he observed in Speránski, and by the diversity of lines of argument he used to support his opinions. He made use of every kind of mental device, except analogy, and passed too boldly, it seemed to Prince Andrew, from one to another. Now he would take up the position of a practical man and condemn dreamers; now that of a satirist, and laugh ironically at his opponents; now grow severely logical, or suddenly rise to the realm of metaphysics. (This last resource was one he very frequently employed.) He would transfer a question to metaphysical heights, pass on to definitions of space, time, and thought, and, having deduced the refutation he needed, would again descend to the level of the original discussion.
Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго-мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий действительным только то, чтó разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Всё представлялось так просто, ясно в изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Всё было так, всё было хорошо, но одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный взгляд и нежная рука эта почему-то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в подтверждение своих мнений. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей, то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и, вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора.
In general the trait of Speránski’s mentality which struck Prince Andrew most was his absolute and unshakable belief in the power and authority of reason. It was evident that the thought could never occur to him which to Prince Andrew seemed so natural, namely, that it is after all impossible to express all one thinks; and that he had never felt the doubt, “Is not all I think and believe nonsense?” And it was just this peculiarity of Speránski’s mind that particularly attracted Prince Andrew.
Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла притти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя всё-таки выразить всего того, чтó думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли всё то, чтó я думаю и всё то, во чтó я верю? И этот-то особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея.
During the first period of their acquaintance Bolkónski felt a passionate admiration for him similar to that which he had once felt for Bonaparte. The fact that Speránski was the son of a village priest, and that stupid people might meanly despise him on account of his humble origin (as in fact many did), caused Prince Andrew to cherish his sentiment for him the more, and unconsciously to strengthen it.
Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда-то испытывал к Бонапарте. То обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым людям, как это и делали многие, пóшло презирать в качестве кутейника и поповича, заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться с своим чувством к Сперанскому, и бессознательно усиливать его в самом себе.
On that first evening Bolkónski spent with him, having mentioned the Commission for the Revision of the Code of Laws, Speránski told him sarcastically that the Commission had existed for a hundred and fifty years, had cost millions, and had done nothing except that Rosenkampf had stuck labels on the corresponding paragraphs of the different codes.
В тот первый вечер, который Болконский провел у него, разговорившись о комиссии составления законов, Сперанский с иронией рассказывал князю Андрею о том, что комиссия законов существует 50 лет, стóит миллионы и ничего не сделала, что Розенкампф наклеил ярлычки на все статьи сравнительного законодательства.
“And that is all the state has for the millions it has spent,” said he. “We want to give the Senate new juridical powers, but we have no laws. That is why it is a sin for men like you, Prince, not to serve in these times!”
— И вот и всё, за чтó государство заплатило миллионы! — сказал он. — Мы хотим дать новую судебную власть Сенату, а у нас нет законов. Поэтому-то таким людям, как вы, князь, грех не служить теперь.
Prince Andrew said that for that work an education in jurisprudence was needed which he did not possess.
Князь Андрей сказал, что для этого нужно юридическое образование, которого он не имеет.
“But nobody possesses it, so what would you have? It is a vicious circle from which we must break a way out.”
— Да его никто не имеет, так чтó же вы хотите? Это circulus viciosus, из которого надо выйти усилием.
A week later Prince Andrew was a member of the Committee on Army Regulations and—what he had not at all expected—was chairman of a section of the committee for the revision of the laws. At Speránski’s request he took the first part of the Civil Code that was being drawn up and, with the aid of the Code Napoléon and the Institutes of Justinian, he worked at formulating the section on Personal Rights.
Через неделю князь Андрей был членом комиссии составления воинского устава, и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления законов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и, с помощию Code Napoléon и Justiniani, работал над составлением отдела: Права лиц.