Nearly two years before this, in 1808, Pierre on returning to Petersburg after visiting his estates had involuntarily found himself in a leading position among the Petersburg Freemasons. He arranged dining and funeral lodge meetings, enrolled new members, and busied himself uniting various lodges and acquiring authentic charters. He gave money for the erection of temples and supplemented as far as he could the collection of alms, in regard to which the majority of members were stingy and irregular. He supported almost singlehanded a poorhouse the order had founded in Petersburg.
Года два тому назад, в 1808 году, вернувшись в Петербург из своей поездки по имениям, Пьер невольно стал во главе петербургского масонства. Он устраивал столовые и надгробные ложи, вербовал новых членов, заботился о соединении различных лож и о приобретении подлинных актов. Он давал свои деньги на устройство храмин и пополнял, на сколько мог, сборы милостыни, на которые большинство членов были скупы и неаккуратны. Он почти один на свои средства поддерживал дом бедных, устроенный орденом в Петербурге.
His life meanwhile continued as before, with the same infatuations and dissipations. He liked to dine and drink well, and though he considered it immoral and humiliating could not resist the temptations of the bachelor circles in which he moved.
Жизнь его между тем шла по прежнему, с теми же увлечениями и распущенностью. Он любил хорошо пообедать и выпить, и, хотя и считал это безнравственным и унизительным, не мог воздержаться от увеселений холостых обществ, в которых он участвовал.
Amid the turmoil of his activities and distractions, however, Pierre at the end of a year began to feel that the more firmly he tried to rest upon it, the more Masonic ground on which he stood gave way under him. At the same time he felt that the deeper the ground sank under him the closer bound he involuntarily became to the order. When he had joined the Freemasons he had experienced the feeling of one who confidently steps onto the smooth surface of a bog. When he put his foot down it sank in. To make quite sure of the firmness of the ground, he put his other foot down and sank deeper still, became stuck in it, and involuntarily waded knee-deep in the bog.
В чаду своих занятий и увлечений Пьер однако, по прошествии года, начал чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из под его ног, чем тверже он старался стать на ней. Вместе с тем он чувствовал, что чем глубже уходила под его ногами почва, на которой он стоял, тем невольнее он был связан с ней. Когда он приступил к масонству, он испытывал чувство человека, доверчиво становящего ногу на ровную поверхность болота. Поставив ногу, он провалился. Чтобы вполне увериться в твердости почвы, на которой он стоял, он поставил другую ногу и провалился еще больше, завяз и уже невольно ходил по колено в болоте.
Joseph Alexéevich was not in Petersburg—he had of late stood aside from the affairs of the Petersburg lodges, and lived almost entirely in Moscow. All the members of the lodges were men Pierre knew in ordinary life, and it was difficult for him to regard them merely as Brothers in Freemasonry and not as Prince B. or Iván Vasílevich D., whom he knew in society mostly as weak and insignificant men. Under the Masonic aprons and insignia he saw the uniforms and decorations at which they aimed in ordinary life. Often after collecting alms, and reckoning up twenty to thirty rubles received for the most part in promises from a dozen members, of whom half were as well able to pay as himself, Pierre remembered the Masonic vow in which each Brother promised to devote all his belongings to his neighbor, and doubts on which he tried not to dwell arose in his soul.
Иосифа Алексеевича не было в Петербурге. (Он в последнее время отстранился от дел петербургских лож и безвыездно жил в Москве.) Все братья, члены лож, были Пьеру знакомые в жизни люди и ему трудно было видеть в них только братьев по каменьщичеству, а не князя Б., не Ивана Васильевича Д., которых он знал в жизни большею частию как слабых и ничтожных людей. Из под масонских фартуков и знаков он видел на них мундиры и кресты, которых они добивались в жизни. Часто, собирая милостыню и сочтя 20—30 рублей, записанных на приход, и большею частию в долг, с десяти членов, из которых половина были так же богаты, как и он, Пьер вспоминал масонскую клятву о том, что каждый брат обещается отдать всё свое имущество для ближнего; и в душе его поднимались сомнения, на которых он старался не останавливаться.
He divided the Brothers he knew into four categories. In the first he put those who did not take an active part in the affairs of the lodges or in human affairs, but were exclusively occupied with the mystical science of the order: with questions of the threefold designation of God, the three primordial elements—sulphur, mercury, and salt—or the meaning of the square and all the various figures of the temple of Solomon. Pierre respected this class of Brothers to which the elder ones chiefly belonged, including, Pierre thought, Joseph Alexéevich himself, but he did not share their interests. His heart was not in the mystical aspect of Freemasonry.
Всех братьев, которых он знал, он подразделял на четыре разряда. К первому разряду он причислял братьев, не принимающих деятельного участия ни в делах лож, ни в делах человеческих, но занятых исключительно таинствами науки ордена, занятых вопросами о тройственном наименовании Бога, или о трех началах вещей, сере, меркурии и соли, или о значении квадрата и всех фигур храма Соломонова. Пьер уважал этот разряд братьев масонов, к которому принадлежали преимущественно старые братья, и сам Иосиф Алексеевич, по мнению Пьера, но не разделял их интересов. Сердце его не лежало к мистической стороне масонства.
In the second category Pierre reckoned himself and others like him, seeking and vacillating, who had not yet found in Freemasonry a straight and comprehensible path, but hoped to do so.
Ко второму разряду Пьер причислял себя и себе подобных братьев, ищущих, колеблющихся, не нашедших еще в масонстве прямого и понятного пути, но надеющихся найти его.
In the third category he included those Brothers (the majority) who saw nothing in Freemasonry but the external forms and ceremonies, and prized the strict performance of these forms without troubling about their purport or significance. Such were Willarski and even the Grand Master of the principal lodge.
К третьему разряду он причислял братьев (их было самое большое число), не видящих в масонстве ничего, кроме внешней формы и обрядности и дорожащих строгим исполнением этой внешней формы, не заботясь о ее содержании и значении. Таковы были Вилларский и даже великий мастер главной ложи.
Finally, to the fourth category also a great many Brothers belonged, particularly those who had lately joined. These according to Pierre’s observations were men who had no belief in anything, nor desire for anything, but joined the Freemasons merely to associate with the wealthy young Brothers who were influential through their connections or rank, and of whom there were very many in the lodge.
К четвертому разряду, наконец, причислялось тоже большое количество братьев, в особенности в последнее время вступивших в братство. Это были люди, по наблюдениям Пьера, ни во чтò не верующие, ничего не желающие, и поступавшие в масонство только для сближения с молодыми богатыми и сильными по связям и знатности братьями, которых весьма много было в ложе.
Pierre began to feel dissatisfied with what he was doing. Freemasonry, at any rate as he saw it here, sometimes seemed to him based merely on externals. He did not think of doubting Freemasonry itself, but suspected that Russian Masonry had taken a wrong path and deviated from its original principles. And so toward the end of the year he went abroad to be initiated into the higher secrets of the order.
Пьер начинал чувствовать себя неудовлетворенным своею деятельностью. Масонство, по крайней мере то масонство, которое он знал здесь, казалось ему иногда, основано было на одной внешности. Он и не думал сомневаться в самом масонстве, но подозревал, что русское масонство пошло по ложному пути и отклонилось от своего источника. И потому в конце года Пьер поехал за границу для посвящения себя в высшие тайны ордена. —————
In the summer of 1809 Pierre returned to Petersburg. Our Freemasons knew from correspondence with those abroad that Bezúkhov had obtained the confidence of many highly placed persons, had been initiated into many mysteries, had been raised to a higher grade, and was bringing back with him much that might conduce to the advantage of the Masonic cause in Russia. The Petersburg Freemasons all came to see him, tried to ingratiate themselves with him, and it seemed to them all that he was preparing something for them and concealing it.
Летом еще в 1809 году, Пьер вернулся в Петербург. По переписке наших масонов с заграничными было известно, что Безухов успел за границей получить доверие многих высокопоставленных лиц, проник многие тайны, был возведен в высшую степень и везет с собою многое для общего блага каменьщического дела в России. Петербургские масоны все приехали к нему, заискивая в нем, и всем показалось, что он что-то скрывает и готовит.
A solemn meeting of the lodge of the second degree was convened, at which Pierre promised to communicate to the Petersburg Brothers what he had to deliver to them from the highest leaders of their order. The meeting was a full one. After the usual ceremonies Pierre rose and began his address.
Назначено было торжественное заседание ложи 2-го градуса, в которой Пьер обещал сообщить то, чтò он имеет передать петербургским братьям от высших руководителей ордена. Заседание было полно. После обыкновенных обрядов Пьер встал и начал свою речь.
“Dear Brothers,” he began, blushing and stammering, with a written speech in his hand, “it is not sufficient to observe our mysteries in the seclusion of our lodge—we must act—act! We are drowsing, but we must act.” Pierre raised his notebook and began to read.
— Любезные братья, — начал он, краснея и запинаясь и держа в руке написанную речь. — Недостаточно блюсти в тиши ложи наши таинства — нужно действовать... действовать. Мы находимся в усыплении, а нам нужно действовать. — Пьер взял свою тетрадь и начал читать.
“For the dissemination of pure truth and to secure the triumph of virtue,” he read, “we must cleanse men from prejudice, diffuse principles in harmony with the spirit of the times, undertake the education of the young, unite ourselves in indissoluble bonds with the wisest men, boldly yet prudently overcome superstitions, infidelity, and folly, and form of those devoted to us a body linked together by unity of purpose and possessed of authority and power.
«Для распространения чистой истины и доставления торжества добродетели, читал он, должны мы очистить людей от предрассудков, распространить правила, сообразные с духом времени, принять на себя воспитание юношества, соединиться неразрывными узами с умнейшими людьми, смело и вместе благоразумно преодолевать суеверие, неверие и глупость, образовать из преданных нам людей, связанных между собою единством цели и имеющих власть и силу.
“To attain this end we must secure a preponderance of virtue over vice and must endeavor to secure that the honest man may, even in this world, receive a lasting reward for his virtue. But in these great endeavors we are gravely hampered by the political institutions of today. What is to be done in these circumstances? To favor revolutions, overthrow everything, repel force by force?... No! We are very far from that. Every violent reform deserves censure, for it quite fails to remedy evil while men remain what they are, and also because wisdom needs no violence.
«Для достижения сей цели должно доставить добродетели перевес над пороком, должно стараться, чтобы честный человек обретал еще в сем мире вечную награду за свои добродетели. Но в сих великих намерениях препятствуют нам весьма много — нынешние политические учреждения. Чтò же делать при таком положении вещей? Благоприятствовать ли революциям, всё ниспровергнуть, изгнать силу силой?.. Нет, мы весьма далеки от того. Всякая насильственная реформа достойна порицания, потому что ни мало не исправит зла, пока люди остаются таковы, каковы они есть, и потому что мудрость не имеет нужды в насилии.
“The whole plan of our order should be based on the idea of preparing men of firmness and virtue bound together by unity of conviction—aiming at the punishment of vice and folly, and patronizing talent and virtue: raising worthy men from the dust and attaching them to our Brotherhood. Only then will our order have the power unobtrusively to bind the hands of the protectors of disorder and to control them without their being aware of it. In a word, we must found a form of government holding universal sway, which should be diffused over the whole world without destroying the bonds of citizenship, and beside which all other governments can continue in their customary course and do everything except what impedes the great aim of our order, which is to obtain for virtue the victory over vice. This aim was that of Christianity itself. It taught men to be wise and good and for their own benefit to follow the example and instruction of the best and wisest men.
«Весь план ордена должен быть основан на том, чтоб образовать людей твердых, добродетельных и связанных единством убеждения, убеждения, состоящего в том, чтобы везде и всеми силами преследовать порок и глупость и покровительствовать таланты и добродетель: извлекать из праха людей достойных, присоединяя их к нашему братству. Тогда только орден наш будет иметь власть — нечувствительно вязать руки покровителям беспорядка и управлять ими так, чтоб они того не примечали. Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ правления, который распространялся бы над целым светом, не разрушая гражданских уз, и при коем все прочие правления могли бы продолжаться обыкновенным своим порядком и делать всё, кроме того только, чтò препятствует великой цели нашего ордена, то есть доставлению добродетели торжества над пороком. Сию цель предполагало само христианство. Оно учило людей быть мудрыми и добрыми, и для собственной своей выгоды следовать примеру и наставлениям лучших и мудрейших человеков.
“At that time, when everything was plunged in darkness, preaching alone was of course sufficient. The novelty of Truth endowed her with special strength, but now we need much more powerful methods. It is now necessary that man, governed by his senses, should find in virtue a charm palpable to those senses. It is impossible to eradicate the passions; but we must strive to direct them to a noble aim, and it is therefore necessary that everyone should be able to satisfy his passions within the limits of virtue. Our order should provide means to that end. “As soon as we have a certain number of worthy men in every state, each of them again training two others and all being closely united, everything will be possible for our order, which has already in secret accomplished much for the welfare of mankind.”
«Тогда, когда всё погружено было во мраке, достаточно было, конечно, одного проповедания: новость истины придавала ей особенную силу, но ныне потребны для нас гораздо сильнейшие средства. Теперь нужно, чтобы человек, управляемый своими чувствами, находил в добродетели чувственные прелести. Нельзя искоренить страстей; должно только стараться направить их к благородной цели, и потому надобно, чтобы каждый мог удовлетворить своим страстям в пределах добродетели, и чтобы наш орден доставлял к тому средства. «Как скоро будет у нас некоторое число достойных людей в каждом государстве, каждый из них образует опять двух других, и все они тесно между собой соединятся — тогда всё будет возможно для ордена, который втайне успел уже сделать многое ко благу человечества».
This speech not only made a strong impression, but created excitement in the lodge. The majority of the Brothers, seeing in it dangerous designs of Illuminism, * met it with a coldness that surprised Pierre. The Grand Master began answering him, and Pierre began developing his views with more and more warmth. It was long since there had been so stormy a meeting. Parties were formed, some accusing Pierre of Illuminism, others supporting him. At that meeting he was struck for the first time by the endless variety of men’s minds, which prevents a truth from ever presenting itself identically to two persons. Even those members who seemed to be on his side understood him in their own way with limitations and alterations he could not agree to, as what he always wanted most was to convey his thought to others just as he himself understood it. * The Illuminati sought to substitute republican for monarchical institutions.
Речь эта произвела не только сильное впечатление, но и волнение в ложе. Большинство же братьев, видевшее в этой речи опасные замыслы иллюминатства, с удивившею Пьера холодностью приняло его речь. Великий мастер стал возражать Пьеру. Пьер с бòльшим и бòльшим жаром стал развивать свои мысли. Давно не было столь бурного заседания. Составились партии: одни обвиняли Пьера, осуждая его в иллюминатстве; другие поддерживали его. Пьера в первый раз поразило на этом собрании то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что никакая истина одинаково не представляется двум людям. Даже те из членов, которые казалось были на его стороне, понимали его по своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам понимал ее.
At the end of the meeting the Grand Master with irony and ill-will reproved Bezúkhov for his vehemence and said it was not love of virtue alone, but also a love of strife that had moved him in the dispute. Pierre did not answer him and asked briefly whether his proposal would be accepted. He was told that it would not, and without waiting for the usual formalities he left the lodge and went home.
По окончании заседания великий мастер с недоброжелательством и иронией сделал Безухову замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели, но и увлечение борьбы руководило им в споре. Пьер не отвечал ему и коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой.