One night when the old countess, in nightcap and dressing jacket, without her false curls, and with her poor little knob of hair showing under her white cotton cap, knelt sighing and groaning on a rug and bowing to the ground in prayer, her door creaked and Natásha, also in a dressing jacket with slippers on her bare feet and her hair in curlpapers, ran in. The countess—her prayerful mood dispelled—looked round and frowned. She was finishing her last prayer: “Can it be that this couch will be my grave?” Natásha, flushed and eager, seeing her mother in prayer, suddenly checked her rush, half sat down, and unconsciously put out her tongue as if chiding herself. Seeing that her mother was still praying she ran on tiptoe to the bed and, rapidly slipping one little foot against the other, pushed off her slippers and jumped onto the bed the countess had feared might become her grave. This couch was high, with a feather bed and five pillows each smaller than the one below. Natásha jumped on it, sank into the feather bed, rolled over to the wall, and began snuggling up the bedclothes as she settled down, raising her knees to her chin, kicking out and laughing almost inaudibly, now covering herself up head and all, and now peeping at her mother. The countess finished her prayers and came to the bed with a stern face, but seeing that Natásha’s head was covered, she smiled in her kind, weak way.
Однажды вечером, когда старая графиня, вздыхая и крехтя, в ночном чепце и кофточке, без накладных буклей, и с одним бедным пучком волос, выступавшим из-под белого, коленкорового чепчика, клала на коврике земные поклоны вечерней молитвы, ее дверь скрипнула, и в туфлях на босу ногу, тоже в кофточке и в папильотках, вбежала Наташа. Графиня оглянулась и нахмурилась. Она дочитывала свою последнюю молитву: «Неужели мне одр сей гроб будет?» Молитвенное настроение ее было уничтожено. Наташа, красная, оживленная, увидав мать на молитве, вдруг остановилась на своем бегу, присела и невольно высунула язык, грозясь самой себе. Заметив, что мать продолжала молитву, она на цыпочках подбежала к кровати, быстро скользнув одною маленькою ножкой о другую, скинула туфли и прыгнула на тот одр, за который графиня боялась, как бы он не был ее гробом. Одр этот был высокий, перинный, с пятью всё уменьшающимися подушками. Наташа вскочила, утонула в перине, перевалилась к стенке и начала возиться под одеялом, укладываясь, подгибая коленки к подбородку, брыкая ногами и чуть слышно смеясь, то закрываясь с головой, то взглядывая на мать. Графиня кончила молитву и с строгим лицом подошла к постели; но, увидав, что Наташа закрыта с головой, улыбнулась своею доброю, слабою улыбкою.
“Now then, now then!” said she.
— Ну, ну, ну, — сказала мать.
“Mamma, can we have a talk? Yes?” said Natásha. “Now, just one on your throat and another... that’ll do!” And seizing her mother round the neck, she kissed her on the throat. In her behavior to her mother Natásha seemed rough, but she was so sensitive and tactful that however she clasped her mother she always managed to do it without hurting her or making her feel uncomfortable or displeased.
— Мама, можно поговорить, да? — сказала Наташа. — Ну, в душку один раз, ну еще, и будет. — И она обхватила шею матери и поцеловала ее под подбородок. В обращении своем с матерью Наташа выказывала внешнюю грубость манеры, но так была чутка и ловка, что как бы она ни обхватила руками мать, она всегда умела это сделать так, чтобы матери не было ни больно, ни неприятно, ни неловко.
“Well, what is it tonight?” said the mother, having arranged her pillows and waited until Natásha, after turning over a couple of times, had settled down beside her under the quilt, spread out her arms, and assumed a serious expression.
— Ну, о чем же нынче? — сказала мать, устроившись на подушках и подождав, пока Наташа, также перекатившись раза два через себя, не легла с ней рядом под одним одеялом, выпростав руки и приняв серьезное выражение.
These visits of Natásha’s at night before the count returned from his club were one of the greatest pleasures of both mother, and daughter.
Эти ночные посещения Наташи, совершавшиеся до возвращения графа из клуба, были одним из любимейших наслаждений матери и дочери.
“What is it tonight?—But I have to tell you...”
— О чем же нынче? А мне нужно тебе сказать...
Natásha put her hand on her mother’s mouth.
Наташа закрыла рукою рот матери.
“About Borís... I know,” she said seriously; “that’s what I have come about. Don’t say it—I know. No, do tell me!” and she removed her hand. “Tell me, Mamma! He’s nice?”
— О Борисе... Я знаю, — сказала она серьезно, — я затем и пришла.. Не говорите, я знаю. Нет, скажите! — Она отпустила руку. — Скажите, мама. Он мил?
“Natásha, you are sixteen. At your age I was married. You say Borís is nice. He is very nice, and I love him like a son. But what then?... What are you thinking about? You have quite turned his head, I can see that....”
— Наташа, тебе шестнадцать лет, в твои года я была замужем. Ты говоришь, что Боря мил. Он очень мил, и я его люблю как сына, но чтò же ты хочешь?.. Чтò ты думаешь? Ты ему совсем вскружила голову, я это вижу...
As she said this the countess looked round at her daughter. Natásha was lying looking steadily straight before her at one of the mahogany sphinxes carved on the corners of the bedstead, so that the countess only saw her daughter’s face in profile. That face struck her by its peculiarly serious and concentrated expression.
Говоря это, графиня оглянулась на дочь. Наташа лежала, прямо и неподвижно глядя вперед себя на одного из сфинксов красного дерева, вырезанных на углах кровати, так что графиня видела только в профиль лицо дочери. Лицо это поразило графиню своею особенностью серьезного и сосредоточенного выражения.
Natásha was listening and considering.
Наташа слушала и соображала.
“Well, what then?” said she.
— Ну, так чтò ж? — сказала она.
“You have quite turned his head, and why? What do you want of him? You know you can’t marry him.”
— Ты ему вскружила совсем голову, зачем? Чтò ты хочешь от него? Ты знаешь, что тебе нельзя выйти за него замуж.
“Why not?” said Natásha, without changing her position.
— Отчего? — не переменяя положения, сказала Наташа.
“Because he is young, because he is poor, because he is a relation... and because you yourself don’t love him.”
— Оттого, что он молод, оттого, что он беден, оттого, что он родня... оттого, что ты и сама не любишь его.
“How do you know?”
— А почему вы знаете?
“I know. It is not right, darling!”
— Я знаю. Это не хорошо, мой дружок.
“But if I want to...” said Natásha.
— А если я хочу... — сказала Наташа.
“Leave off talking nonsense,” said the countess.
— Перестань говорить глупости, — сказала графиня.
“But if I want to...”
— А если я хочу...
“Natásha, I am in earnest...”
— Наташа, я серьезно...
Natásha did not let her finish. She drew the countess’ large hand to her, kissed it on the back and then on the palm, then again turned it over and began kissing first one knuckle, then the space between the knuckles, then the next knuckle, whispering, “January, February, March, April, May. Speak, Mamma, why don’t you say anything? Speak!” said she, turning to her mother, who was tenderly gazing at her daughter and in that contemplation seemed to have forgotten all she had wished to say.
Наташа не дала ей договорить, притянула к себе большую руку графини и поцеловала ее сверху, потом в ладонь, потом опять перевернула и стала целовать ее в косточку верхнего сустава пальца, потом в промежуток, потом опять в косточку, шопотом приговаривая: «январь, февраль, март, апрель, май». — Говорите, мама, чтò же вы молчите? Говорите, — сказала она, оглядываясь на мать, которая нежным взглядом смотрела на дочь и из-за этого созерцания, казалось, забыла всё, чтò она хотела сказать.
“It won’t do, my love! Not everyone will understand this friendship dating from your childish days, and to see him so intimate with you may injure you in the eyes of other young men who visit us, and above all it torments him for nothing. He may already have found a suitable and wealthy match, and now he’s half crazy.”
— Это не годится, душа моя. Не все поймут вашу детскую связь, а видеть его таким близким с тобой может повредить тебе в глазах других молодых людей, которые к нам ездят, и, главное, напрасно мучает его. Он, может быть, нашел себе партию по себе, богатую; а теперь он с ума сходит.
“Crazy?” repeated Natásha.
— Сходит? — повторила Наташа.
“I’ll tell you some things about myself. I had a cousin...”
— Я тебе про себя скажу. У меня был один cousin...
“I know! Cyril Matvéich... but he is old.”
— Знаю — Кирила Матвеич, да ведь он старик?
“He was not always old. But this is what I’ll do, Natásha, I’ll have a talk with Borís. He need not come so often....”
— Не всегда был старик. Но вот чтò, Наташа, я поговорю с Борей. Ему не надо так часто ездить...
“Why not, if he likes to?”
— Отчего же не надо, коли ему хочется?
“Because I know it will end in nothing....”
— Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится.
“How can you know? No, Mamma, don’t speak to him! What nonsense!” said Natásha in the tone of one being deprived of her property. “Well, I won’t marry, but let him come if he enjoys it and I enjoy it.” Natásha smiled and looked at her mother. “Not to marry, but just so,” she added.
— Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Чтò за глупости! — говорила Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность. — Ну не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. — Наташа улыбаясь поглядела на мать. — Не замуж, а так, — повторила она.
“How so, my pet?”
— Как же это, мой друг?
“Just so. There’s no need for me to marry him. But... just so.”
— Да так. Ну, очень нужно, что замуж не выйду, а... так.
“Just so, just so,” repeated the countess, and shaking all over, she went off into a good humored, unexpected, elderly laugh.
— Так, так, — повторила графиня и, трясясь всем своим телом, засмеялась добрым, неожиданным старушечьим смехом.
“Don’t laugh, stop!” cried Natásha. “You’re shaking the whole bed! You’re awfully like me, just such another giggler.... Wait...” and she seized the countess’ hands and kissed a knuckle of the little finger, saying, “June,” and continued, kissing, “July, August,” on the other hand. “But, Mamma, is he very much in love? What do you think? Was anybody ever so much in love with you? And he’s very nice, very, very nice. Only not quite my taste—he is so narrow, like the dining-room clock.... Don’t you understand? Narrow, you know—gray, light gray...”
— Полноте смеяться, перестаньте, — закричала Наташа, — всю кровать трясете. Ужасно вы на меня похожи, такая же хохотунья... Постойте... — Она схватила обе руки графини, поцеловала на одной кость мизинца — июнь, и продолжала целовать июль, август на другой руке. — Мама, а он очень влюблен? Как на ваши глаза? В вас были так влюблены? И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем вкусе — он узкий такой, как часы столовые... Вы не понимаете?... Узкий, знаете, серый, светлый...
“What rubbish you’re talking!” said the countess.
— Что ты врешь! — сказала графиня.
Natásha continued: “Don’t you really understand? Nicholas would understand.... Bezúkhov, now, is blue, dark-blue and red, and he is square.”
Наташа продолжала: — Неужели вы не понимаете? Николинька бы понял... Безухов — тот синий, темно-синий с красным, и он четвероугольный.
“You flirt with him too,” said the countess, laughing.
— Ты и с ним кокетничаешь, — смеясь сказала графиня.
“No, he is a Freemason, I have found out. He is fine, dark-blue and red.... How can I explain it to you?”
— Нет, он франмасон, я узнала. Он славный, темно-синий с красным, как вам растолковать...
“Little countess!” the count’s voice called from behind the door. “You’re not asleep?” Natásha jumped up, snatched up her slippers, and ran barefoot to her own room.
— Графинюшка, — послышался голос графа из-за двери. — Ты не спишь? — Наташа вскочила босиком, захватила в руки туфли и убежала в свою комнату.
It was a long time before she could sleep. She kept thinking that no one could understand all that she understood and all there was in her.
Она долго не могла заснуть. Она всё думала о том, что никто никак не может понять всего, чтò она понимает, и чтò в ней есть.
“Sónya?” she thought, glancing at that curled-up, sleeping little kitten with her enormous plait of hair. “No, how could she? She’s virtuous. She fell in love with Nicholas and does not wish to know anything more. Even Mamma does not understand. It is wonderful how clever I am and how... charming she is,” she went on, speaking of herself in the third person, and imagining it was some very wise man—the wisest and best of men—who was saying it of her. “There is everything, everything in her,” continued this man. “She is unusually intelligent, charming... and then she is pretty, uncommonly pretty, and agile—she swims and rides splendidly... and her voice! One can really say it’s a wonderful voice!” She hummed a scrap from her favorite opera by Cherubini, threw herself on her bed, laughed at the pleasant thought that she would immediately fall asleep, called Dunyásha the maid to put out the candle, and before Dunyásha had left the room had already passed into yet another happier world of dreams, where everything was as light and beautiful as in reality, and even more so because it was different.
«Соня?» — подумала она, глядя на спящую, свернувшуюся кошечку с ее огромною косой. — «Нет, куда ей! Она добродетельная. Она влюбилась в Николиньку и больше ничего знать не хочет. Мама, и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как... она мила», — продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это говорит про нее какой-то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина... «Всё, всё в ней есть, — продолжал этот мужчина, — умна необыкновенно, мила и потом хороша, необыкновенно хороша, ловка, — плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать, удивительный голос!» Она пропела свою любимую музыкальную фразу из Херубиниевской оперы, бросилась на постель, засмеялась от радостной мысли, что она сейчас заснет, крикнула Дуняшу потушить свечку, и еще Дуняша не успела выйти из комнаты, как она уже перешла в другой, еще более счастливый мир сновидений, где всё было так же легко и прекрасно, как и в действительности, но только было еще лучше, потому что было по другому. —————
Next day the countess called Borís aside and had a talk with him, after which he ceased coming to the Rostóvs’.
На другой день графиня, пригласив к себе Бориса, переговорила с ним, и с того дня он перестал бывать у Ростовых.